четверг, 30 декабря 2010 г.

Глава 9. Фрагмент 3 (окончание главы)

Слушание моего дела было назначено на 23 октября 1998-го года. В «Шеффилд Уэнсдей» пообещали нанять для меня адвоката, чтобы тот представлял мои интересы на процессе. Однако, до одиннадцати часов того дня я не имел ни малейшего представления о том, какой стратегии будет придерживаться клубное руководство. Принимая во внимание обстановку, напоминавшую времена охоты на ведьм, их позиция была сравни самоубийству. Она была совершенно бессмысленна, особенно, когда «Таймс» утверждала, что «у меня нет ни одного друга или сторонника в английском футболе», а другая газета сравнивала мой поступок с трагедией на «Хилсборо». Только психически нездоровый человек мог сравнивать толчок судьи с трагедией, в которой лишились жизни 98 человек. Однако именно такие истерические настроения царили в то время вокруг моей персоны. Многие желали моей пожизненной дисквалификации.
Но был и ряд смягчающих обстоятельств, и, что более важно, было много прецедентов, случаев, когда игроки толкали арбитров и получали за это менее суровое наказание. Дэвид Бэтти толкнул судью и отделался лишь двухматчевой дисквалификацией, а Эммануэль Пети вообще пропустил только один поединок в качестве наказания за подобное нарушение. В тех случаях арбитры не падали, но любой, кто видел эпизод с моим участием на видео, согласился бы, что мой толчок был не сильней, чем у Бэтти или Пети. Разница заключалась только в том, что Элкок потерял равновесие, в то время как другие судьи устояли на ногах.
Более того, это был не первый раз, когда Элкок театрально упал после физического контакта с игроком. В 1991-м Фрэнк Синклер, находившийся в аренде в клубе «Вэст Бромвич Альбион», слегка ударил Элкока головой, но тот сразу же свалился на газон. Это был матч низшего дивизиона, на стадионе было установлено меньше камер, и тот эпизод привлек мало внимания, но и тогда многим показалось странным, что Элкок упал так легко.
Морено Роджи понимал, насколько серьезным было мое положение. Без хорошего адвоката мои шансы равнялись нулю. Сначала я не мог понять, почему руководство «Шеффилд Уэнсдей» не делает все возможное, чтобы меня защитить, чтобы я получил как можно меньший срок дисквалификации. В конце концов, ведь я был их лучшим бомбардиром в предыдущем сезоне и являлся важной фигурой в команде. Без меня их шансы остаться в Премьер-Лиге были бы совсем призрачными.
Но затем до меня дошло, почему они не обсуждали детали дела до суда. Президенту Дэйву Ричардсу было наплевать, дисквалифицируют меня пожизненно или нет. Дело в том, что он просто боялся шумихи. Если бы он встал на заседании дисциплинарного комитета и высказал свое мнение, это настроило бы против него влиятельных людей в Ассоциации. С его точки зрения, гораздо разумнее было пустить все на самотек, позволив судьям решать мою судьбу. Таким образом, он мог не бояться, что в Футбольной Ассоциации Англии на него станут косо смотреть.
Однако такой подход к моему делу делал жертвой не только меня - Паоло Ди Канио. Он не учитывал интересы клуба, лишая болельщиков права голоса, и, таким образом, обижая людей, которые каждую неделю отдавали клубу свои трудом заработанные деньги.
У меня кровь начинает кипеть в венах, когда я думаю, что люди, клянущиеся в любви клубу, могут так себя вести. Многие болельщики в Шеффилде жертвуют большие средства, чтобы помочь своей команде. Так что поступок президента - просто пощечина этим людям.
Вот как руководство «Шеффилд Уэнсдей» решило проблему. Они выставили меня чудовищем, сумасшедшим, бомбой с часовым механизмом, готовой взорваться в любую секунду. Конечно, они имеют право на свое мнение, и могут думать обо мне, что им заблагорассудится. На самом деле, мне это безразлично. Но обливать меня грязью у всех на глазах, растаптывать мою репутацию, когда срок моего контракта с ними еще не истек, было просто глупо, нелепо.
Нравилось это им или нет, я по-прежнему ценился на трансферном рынке, и мог принести клубу деньги. А главной задачей руководства компании, о чем можно прочитать в любом учебнике по экономике, является увеличение акционерной стоимости путем защиты и правильного обращения с наличными активами. Вместо того, чтобы защищать меня, увеличивать мою стоимость, руководство делало все возможное, чтобы меня уничтожить.
Давайте немного поразмышляем. Предположим, после инцидента с Элкоком руководство решило бы, что мне нельзя больше доверять и поэтому меня нужно срочно продавать. Разве в таком случае не было бы лучше постараться выхлопотать для меня как можно более короткий срок дисквалификации? Не было бы лучше отзываться обо мне не так категорично? Тогда бы они получили за меня больше денег, дойди дело до трансфера. Вы скорее купите яблоко, если продавец будет утверждать, что оно спелое, сладкое и сочное, чем если он вам скажет, что оно полностью гнилое?
Руководство «Шеффилд Уэнсдей» само создало такую ситуацию, когда единственным выходом для них было меня продать. И все клубы в Европе это знали. Что хуже, кроме всего прочего, им удалось подмочить мою репутацию как футболиста. Эти два обстоятельства – худшее, что может быть при продаже товара. Вот почему «Вест Хэму» посчастливилось купить меня практически за бесценок.
Самое странное, что в результате жертвой стал и Дэнни Уилсон, хотя он это, наверное, вряд ли осознает. Думаю, поначалу он даже радовался, что меня дисквалифицировали. Таким образом, у него появлялось прекрасное оправдание, вылети клуб из Премьер-Лиги. Тогда бы он заявил, что потеря ведущего бомбардира и лучшего игрока настолько деморализовала футболистов, что удержаться в элите стало попросту невыполнимым заданием. Конечно, такой сценарий являлся идеальным для Ричардса. Он бы мог свалить всю вину на меня, потому что к тому времени я бы уже перешел в другой клуб.
По большому счету, мне жаль Уилсона. Все говорят, что он прекрасный человек. Но президент мало что делал, чтобы ему помочь. И действительно: не увольняя Уилсона даже тогда, когда клуб скатывался в бездну, но и не давая ему денег на усиление состава, Ричардс оказывал Уилсону медвежью услугу. Хотя со стороны могло показаться, что президент старался оказать помощь, на самом деле он только приближал катастрофу.
Уилсон, наверное, сохранил репутацию «хорошего парня», но он также заработал репутацию тренера, который за три сезона не смог удержать два клуба в Премьер-Лиге. Да и в тот сезон, когда его клуб остался в элите, в виду моей дисквалификации потребовались нечеловеческие усилия Бенни Карбоне, чтобы избежать понижения в классе. Все это стало известным в прошлом году. Если проанализировать составы команд, можно утверждать, что «Шеффилд Уэнсдей» ничем не уступал «Саутгемптону», и уж точно был лучше «Уимблдона» или «Брэдфорд Сити». Разница заключалась лишь в том, что во главе этих команд стояли хорошие тренеры, и у них присутствовал командный дух. Пол Джюэл прекрасно справился со своей работой в «Брэдфорде», Дэйв Джонс, а потом Глэн Ходдл удержали «Саутгемптон» на плаву. Даже «Уимблдон», несмотря на все проблемы с Эгилом Олсеном, смогли занять место выше «Уэнсдей», потому что, по крайней мере, у них был сумасшедший боевой настрой. А у Уилсона не было ничего. Ни индивидуальности, ни умения руководить, ни настоящей силы.
Так или иначе, мы были совершенно не готовы к предстоящим слушаниям, и нам оставалось только самим найти адвокатов. Догадайтесь, кто оплатил их услуги. Руководство «Шеффилд Уэнсдей» даже не думало это делать.
Морено Роджи нанял Клаудио Мингетти, итальянского адвоката, специализирующегося на делах, связанных со спортом. Но тот попал в Германии в автомобильную аварию всего лишь за неделю до начала процесса. В последний момент нам пришлось обратиться за помощью к его партнеру по имени Франко Ченси, совершенно не разбиравшегося в спорте. Моя двухлетняя дочь Лукреция, наверное, знает о футболе больше, чем он. Тем не менее, недостаток этих знаний Ченси с лихвой компенсировал огромным трудолюбием. Это была просто машина, настоящий интеллектуал. Когда он приехал в Лондон по нашему приглашению, он заперся в библиотеке и за три дня изучил все дисциплинарные правила ФА и юридические прецеденты. В общем, это удивительный человек, и я ему многим обязан.
Наконец, мы приехали на заседание дисциплинарного комитета, которое проводилось на улице Брамалл Лэйн, на базе «Шеффилд Уэнсдей». Я вошел в комнату в сопровождении Франко Ченси, Говарда Калли, адвоката и одного из менеджеров клуба, а также Гордона Тейлора – представителя Профессиональной Футбольной Ассоциации (ПФА). Калли сообщил мне, что мне угрожает дисквалификация на двенадцать матчей или дольше. Он очень скептически отзывался о моих перспективах. Ченси и Тейлор были не так категоричны в своих прогнозах. Кстати, хотел бы высказать свою признательность и Тейлору. Многие легионеры заявляют, что ПФА не особенно заботится о футболистах из-за рубежа, и что это очень закрытая организация. Не могу с этим согласиться. Думаю, Тейлор сделал все возможное, чтобы мне помочь, хотя при тех обстоятельствах сделать он мог немного.
В итоге все закончилось дисквалификацией на одиннадцать матчей: три за красную карточку и восемь - за толчок. Калли сказал мне, что я легко отделался. Вердикт означал, что я могу вернуться на поле 26 декабря 1998-го года. Я сказал журналистам, что считаю решение комитета справедливым, и попрощался с болельщиками, пообещав вновь с ними встретиться на второй день Рождества. В то время я действительно верил, что вернусь на поле, и на самом деле считал решение комиссии справедливым.
Оглядываясь, назад, однако, мне кажется, что вердикт был совершенно неправильным. Он не соответствовал наказаниям, которым подверглись другие футболисты за подобное нарушение. Наказывать надо за проступок, а не за последствия. Мой толчок Элкока не отличался силой от тех, что совершили другие футболисты. Но они были наказаны за это одной или двухматчевой дисквалификацией, плюс автоматической дисквалификацией на три матча, если их опять удалят. Мой случай был серьезней, потому что после моего толчка судья упал. Если бы он был больше и сильнее физически, как, скажем, Урайа Рэнни или Майк Рид, он, наверное, удержался бы на ногах. Так что, думаю, шестиматчевая дисквалификация была бы справедливее: три за красную карточку и три за толчок. Я говорю три за толчок, а не один или два матча, так как падение Элкока могло испортить имидж футбола как игры. Но одиннадцать матчей! Это целых три месяца. Вдвое больше. Просто абсурд! Я стал козлом отпущения, меня принесли в жертву, чтобы другим было неповадно.
Что мне кажется по-настоящему унизительным, так это то, как руководство «Шеффилд Уэнсдей» и другие смогли убедить меня, что я легко отделался, или, по крайней мере, был справедливо наказан. Они меня, просто-напросто обманули. Они внушили мне, что действительно оказали мне поддержку, хотя на самом деле пальцем о палец не ударили. Единственные люди, которые меня не бросили в беде тогда, были болельщики, Гордон Тейлор, Морено Роджи и наш адвокат Ченси. Если бы не они, я бы остался в полном одиночестве.
У руководства даже хватило наглости сказать мне, что меня могли бы наказать гораздо суровее, чем Эрика Кантона, который получил восемь месяцев дисквалификации за нападение на болельщика «Кристал Пэлэс» на «Сельхёрст Парк» за три года до того. И опять, давайте подумаем. В середине матча Кантона подбежал к болельщику и ударил его в прыжке ногой в голову. Прежде всего, действия француза были предумышленными. Он не нанес удар ни с того, ни с сего. Он подбежал к болельщику и напал на него. Во-вторых, это был намеренный акт применения физической силы, рассчитанный на причинение телесных повреждений жертве. Человека можно убить ударом ногой в голову, если попасть в висок. И, наконец, самое важное: такие действия могли привести к массовой драке или выходу болельщиков на поле. На «Сельхёрст Парк» нет ограждений. А что бы произошло, будь рядом с тем болельщиком двадцать его друзей-хулиганов, готовых выбежать на поле и отомстить за своего товарища?
И, тем не менее, после шквала критики, по возвращении Кантона приветствовали как героя. Не знаю, потому ли это, что он играл за «Манчестер Юнайтед» - команду, которую очень любят журналисты, а не за «Шеффилд Уэнсдей», клуб, очень низко ценящийся в глазах общественности. Как бы там ни было, любая попытка сравнить наши действия выглядит нелепо.
После слушаний руководство велело мне возвращаться в Италию. Мне было предписано вновь приехать в Шеффилд в начале декабря, чтобы возобновить тренировки в общей группе. Внимание журналистов уже было не таким назойливым, но отношения руководства ко мне во время разбирательства оставило в моей душе неприятный осадок. Я знал, что что-то происходит, но не знал, что именно. У меня на душе кошки скреблись. Мне казалось, им очень хочется, чтобы я уехал как можно дальше.
Дни пошли чередой один за другим, и я вернулся к обычному распорядку дня. Палмьери был вместе со мной, и я тренировался так же интенсивно, как всегда. Физические нагрузки помогали мне пережить непростое время. Мне было сложно, потому что, как и раньше, я был лишен общения с руководством клуба. Нас разделяла стена молчания. Никто не звонил мне, чтобы узнать, как у меня дела, как будто я умер или без вести пропал.
Как мы и договаривались с Уилсоном, я вернулся в Шеффилд 27 ноября. Атмосфера там была ужасная. Я был зол на руководство, которое не сумело защитить мои права. Мне казалось, я никому не могу доверять. Они уже раз меня подвели и могли сделать это опять. Каждый вечер я возвращался в пустой дом – Бетта с девочками все еще находились в Италии – и всю ночь не мог сомкнуть глаз. Мой мозг кипел, меня одолевали мысли и страхи. Почему руководство «Шеффилд Уэнсдей» бросило меня на произвол судьбы?
Я не мог уснуть. Когда я просыпался, простынь была мокрая, и казалось, что мне по голове стучали молотком. Я смотрел на себя в зеркало и видел в нем бледное лицо с отсутствующим взглядом. Утром меня тошнило, и я боялся, что в любой момент меня вырвет. Я сказал в клубе, что мне нужно домой, и улетел в Терни.
Я и так не самый спокойный человек на свете, но к тому времени я превратился в комок нервов. Я стал раздражителен после стольких пережитых стрессов. Через пару дней мне позвонили из «Шеффилд Уэнсдей» и срочно велели возвращаться. Но я не мог, я был просто не в состоянии перенести дорогу. Я вообще был не в состоянии что-либо делать. Страдания, которые мне довелось испытать за несколько последних месяцев, давали о себе знать. У меня появились мешки под глазами, я уже много дней не спал. Куда бы я ни пошел, моими спутниками были тошнота и нервное напряжение.
Как ни странно, единственное, что мне помогало, были тренировки. Палмьери заходил за мной, и мы отправлялись на пустой, постепенно приходящий в упадок стадион «Либерати». Я бегал вниз-вверх по ступенькам и совершал рывки, пока не чувствовал, что мои легкие вот-вот разорвутся. С точки зрения физической нагрузки, я явно перегибал палку. Я изводил свое тело, как будто таким образом хотел перевести боль и нервное напряжение из мозга в квадрицепсы, бедренные мышцы, сердце и легкие.
Но как только я останавливался, все возвращалось на круги своя. По мере того как частота биения сердца уменьшалась после нескольких рывков, я снова начинал ощущать удары молотком по голове, пока не мог этого больше вынести. Я явно нуждался в помощи. Морено Роджи записал меня на прием к местному врачу. Врач сказал, что я физически здоров, хотя мне нужно поспать. Однако я находился в состоянии крайнего нервного истощения, и он посоветовал мне проконсультироваться у психиатра. Я так и сделал, и получил заключение, что в моем нынешнем состоянии я не могу путешествовать и работать. Мне нужен был полный отдых в спокойной обстановке, подальше от стрессовых ситуаций. Иначе существовала опасность обострения болезни.
Мы объяснили это руководству «Шеффилд Уэнсдей» и отправили им копию медицинской справки. Я заболел тем же, чем болел в «Лацио» и «Селтике». Вместо того, чтобы поддержать меня, попытаться мне помочь, они оштрафовали меня в размере двухнедельной зарплаты.
Что еще хуже, они общались со мной исключительно через Морено. Ни у кого из них не хватало духу поднять трубку и поговорить со мной лично. Ни у Уилсона, ни у Ричардса, ни у кого. Создавалось впечатление, что им на меня наплевать.
В то же время, в общении с журналистами они притворялись, что не знают о моем месте нахождения, что я «скрываюсь», что я бесследно пропал и они не знают, как со мной связаться. Это, конечно, была ложь.
Каждый день мне звонили десятки журналистов. Если они смогли меня найти, почему руководству «Шеффилд Уэнсдей» это было не под силу? Казалось, единственными людьми, которые не могли со мной связаться были представители клуба. Конечно, журналисты не ставили под сомнение заявления руководства «Шеффилд Уэнсдей», даже не удосужившись проверить их правдивость. В Англии считают, что когда иностранный футболист пересекает Ла-Манш, он оказывается в открытом космосе, и с ним просто невозможно связаться. Правда заключается в том, что они точно знали, где меня найти. Они просто этого не хотели.
Они также высмеивали мою болезнь. Для них я был «хитрым иностранцем», который нашел «хитрого врача», приславшего им «хитрую справку». А таблоиды это все проглотили. Я знал, что происходит, и с каждым днем мне становилось все хуже и хуже. Мое психологическое состояние совсем не было поводом для смеха. Подумайте только: я не постыдился признаться, что столкнулся с психическими проблемами, что было нелегко. Футбол – игра для настоящих мужчин. Даже намека на то, что у тебя не все в порядке с головой, достаточно, чтобы над тобой стали насмехаться. Но я на самом деле испытывал проблемы с психикой, а мои работодатели, мои одноклубники воспринимали это как большую шутку.
Как я уже говорил, оглядываясь назад, их поведение кажется мне нелепым. За меня можно было получить хорошие деньги. Даже если они хотели меня продать, нужно было постараться помочь мне вернуться в норму, а затем уже от меня избавляться. А так они еще больше подмочили мою репутацию.
Прошла еще одна неделя, но ничего не поменялось. Мы отправили им вторую копию справки. Я чувствовал себя еще хуже из-за бесчувственного и подлого отношения со стороны руководства клуба. Они вновь меня оштрафовали, поставив под сомнение подлинность справки, и настояли на том, чтобы я немедленно вернулся в Шеффилд для прохождения обследования. Морено Роджи пытался с ними бороться, как только мог.
Сначала он пригрозил подать жалобу в ФИФА. Нельзя штрафовать игрока, который болен и предоставил медицинскую справку в качестве доказательства. Конечно, в «Шеффилд Уэнсдей» об этом не знали (а разве можно было от них этого ожидать?), и им пришлось пойти на уступки. Затем он дал им понять, что мы не против обследования в Шеффилде. Проблема была только в том, что я чувствовал себя слишком плохо, чтобы перенести дорогу в Англию. И снова их позицию можно назвать абсурдной, совершенно противоречивой. Они хотели, чтобы я приехал в Шеффилд и доказал им, что я не в состоянии куда-либо ехать, что было лишено всякого здравого смысла.
«Если ваши врачи хотят обследовать Паоло, мы не возражаем, - сказал им Роджи. – Но Паоло не в состоянии приехать в Англию. Если вы хотите с ним встретиться, вам придется самим приехать в Терни».
В конце концов, они так и сделали, перед этим, однако, сняв с меня зарплату еще за две недели. Клубный врач «Шеффилд Уэнсдей» приехал в Италию в сопровождении психолога из Футбольной Ассоциации. Они по очереди осмотрели меня, задали мне вопросы и пришли к тому же самому мнению, что и мой врач из Терни. Я находился в состоянии нервного истощения и страдал от тошноты. Я просто не мог вернуться в Шеффилд, пока мне не станет лучше.
Не знаю, решило ли руководство к тому времени меня продать или заключение врача стало решающими фактором. Так или иначе, в начале января 1999-го года Морено дали добро на поиски нового места работы для меня. Узнав, что дело сдвинулось с мертвой точки, что я, наконец, могу оставить «Шеффилд Уэнсдей» в прошлом, я встречал новый год, чувствуя себя немного спокойней. Мне постепенно становилось лучше. Что бы ни случилось, я был к этому готов.

воскресенье, 26 декабря 2010 г.

Глава 9. Фрагмент 2

Вряд ли кто-нибудь мог предугадать, что случится дальше.
«Шеффилд Уэнсдей» против «Арсенала», 26 сентября 1998-го года, «Хилсборо». Самый Знаменитый Толчок В Истории.
Просто не верится, что все начиналось так спокойно. В туннеле перед началом поединка я по-дружески болтал с Патриком Виейра. Мы вместе выступали за «Милан» весной 1996-го. В то время это был перспективный 19-летний футболист, пытавшийся завоевать место в основном составе команды, в которой было слишком много игроков. А я тогда был уже опытным футболистом, находившимся в середине своего карьерного пути, который уже решил искать счастья в других краях. Патрик был неуступчивым, и умел прекрасно отбирать мяч у соперников. Я же был фланговым футболистом, дриблером. Он родился в Дакаре, я – в Риме. Между нами было мало общего, и все же мы стали друзьями. И вот мы снова встретились. Но когда я ждал начала поединка в туннеле, я и предположить не мог, что Патрик станет главным действующим лицом в кошмаре, который мне предстояло пережить.
С самого начала игра отличалась жесткостью, что, в принципе, характерно для «Арсенала». Но нас было не запугать. Мы держались достойно, и казалось, ничего из ряда вон выходящего произойти не должно, когда за минуту до окончания первого тайма на поле вспыхнул конфликт. Виейра держал мяч на половине «Арсенала», стоя лицом к своим воротам. Его прессинговали Джонк и Ричи Хамфрис, но французу удалось развернуться и проскочить между ними. Казалось, Виейра вот-вот убежит, когда Джонк дернул его за футболку и тот упал на колени. Разъяренный Патрик потерял контроль над собой, вскочил на ноги и толкнул Джонка так сильно, что тот рухнул на газон.
Меня часто критикуют за то, что я сделал, когда это произошло, критикуют обычно люди, не верящие, что я действовал из лучших побуждений. Я пробежал двадцать метров к французу, но только чтобы его успокоить. Меньше часа до того мы вместе смеялись и шутили. Я всего лишь хотел попросить его взять себя в руки.
Конечно, никто не догадывался о моих истинных намерениях. Все говорили: «Посмотрите на Ди Канио, да он настоящий хулиган! Вот он бежит через поле, чтобы ввязаться в драку!» Это чушь. У меня была причина: я делал это, потому что мы с Патриком были друзьями, потому что я не хотел, чтобы ситуация вышла из-под контроля. Если бы не Виера, если бы это был незнакомый мне футболист, я бы этого не сделал. Но, конечно, никто не потрудился выяснить правду. Никто и не подумал спросить самого Патрика, что случилось. Все были слишком заняты обливанием меня грязью.
Я схватил Виейра за футболку и сказал: «Патрик, остынь. Зачем ты это делаешь? Перестань!»
У него не было времени мне ответить. Мартин Киоун, который тоже, как стрела, примчался к месту стычки, встал между мной и Виейра и ударил меня локтем по лицу. Наверное, Киоун думал, что я хотел побить француза, и вступился за своего одноклубника. Как бы там ни было, Киоун заехал мне локтем в нос. Я почувствовал резкую боль, отдавшуюся прямо в мозг. Что-то треснуло, и внезапно боль стала нестерпимой.
Инстинктивно я хотел схватить Киоуна и как-нибудь тоже сделать ему больно. Я ударил его ногой по голени. Он резко развернулся, мы схватили друг друга за горло. Все это произошло очень быстро и кончилось через двадцать-двадцать пять секунд.
Петтер Руди оттащил меня в сторону. Я был вне себя от гнева. Боль из области носа распространилась на всю голову. Я понятия не имел, что происходит. Но Петтер сдерживал меня, и постепенно я успокоился.
Пол Элкок решительно направился ко мне. Моей первой мыслью было: «Черт, теперь нас обоих выгонят с поля! Совсем неподходящий момент для красной карточки!» Но потом я заметил, что он даже не смотрит на Киоуна. Он идет прямо ко мне, как будто Киоуна на поле вообще не было. И тут я понял, еще до того, как судья обратился ко мне, что накажут только меня. И это стало последней каплей, переполнившей чашу моего терпения. Подобные стычки происходят постоянно, и арбитр, даже самый некомпетентный или неопытный, обычно удаляет с поля обоих футболистов.
Но не Элкок. Он показал красную карточку только мне. И это окончательно вывело меня из себя. Это была вопиющая несправедливость. Я согласен, что меня нужно было удалить за реакцию на удар Киоуна, в независимости от того, намеренно он это сделал или нет (я до сих пор этого не знаю). Я согласен, что когда я подбежал к Виейра, все подумали, что я собираюсь его бить. Когда речь идет обо мне, люди думают только о плохом.
Но я не могу понять, почему Элкок не наказал нас обоих. Если бы нас обоих выгнали, ничего бы не произошло. Но вместо этого мне стало ясно, что виноватого сделали из меня одного. Элкок даже не спросил мнения бокового судьи. Он показал мне красную карточку без колебаний. Позднее, когда я ушел с поля, судья на линии подошел к Элкоку и сказал, что Киоуна тоже надо было удалить.
Конечно, в тот момент я об этом не догадывался. Я только знал, что наказали меня одного. И поэтому я оттолкнул Элкока. Я не собирался валить его на землю. Своим жестом я просто выражал несогласие с его решением. Я отворачивался от него, как будто говоря: «Да ладно, забудь. Иди отсюда». У меня не было желания его оскорблять. Я ему ничего не сказал. Я был просто сердит и расстроен, что меня удалили.
Люди считают, что это было «нападение». Поверьте, если бы я хотел напасть на Элкока, если бы я хотел его побить, все бы выглядело совершенно иначе.
Но он упал на газон. Я миллион раз смотрел этот эпизод на видео и до сих пор не могу понять, как так можно было упасть. Если бы я толкнул свою восьмилетнюю дочь Людовику, она бы так не упала. Она бы, возможно, сделала пару шагов назад, и все. А Элкок просто стал пятиться, волоча ногу по земле, перед тем как плюхнуться на пятую точку. Это выглядело довольно странно. Когда я увидел, что он упал, я был удивлен так же сильно, как остальные. Сначала я подумал, что кто-то сидел у него за спиной, как в немых комедиях. Это единственное объяснение такому нелепому падению. Другого нет.
К тому времени, как он поднялся, я уже уходил с поля. Вокруг меня царил полный хаос. На боковой линии я видел Дэнни Уилсона с мрачным и в то же время несколько озадаченным выражением лица. Болельщики сходили с ума. Они знали, что наблюдают за чем-то скандальным. Я держался за нос, из которого текла кровь. Я показывал на него Элкоку, пытаясь объяснить, что произошло, но бесполезно.
Как часто случается в подобных ситуациях, трагедия превратилась в фарс. Когда я шел вдоль поля в направлении туннеля, Найджел Уинтербёрн оказался рядом со мной. Он перебежал через все поле с единственной целью оскорбить меня. Сначала я даже не заметил его среди хаоса, но потом услышал его хриплый голос, оравший мне в ухо, перекрикивая шум.
«Ты чертов ублюдок! - вопил он. – Тебе конец! Ты чертов итальянский ублюдок! Конец тебе!»
Он повторял эти ругательства снова и снова. Посмотрев позже этот момент на видео, могу сказать, что он не унимался секунд тридцать-сорок. Когда я поднял глаза и посмотрел на него, произошло самое смешное: он дернулся в сторону и закрылся рукой от страха. Посмотрите этот эпизод на видео, если у вас будет такая возможность. Очень весело. Вот Уинтербёрн тявкает, как сумасшедшая собачонка, а в следующее мгновение отскакивает назад, намочив штаны от страха. А ведь я на него только взглянул и все. Тогда мне, конечно, это не показалось смешным, но теперь, два года спустя, когда я смотрю это на видео, я просто хохочу.
И, кстати, это заметил не только я. Когда я приехал в «Вест Хэм», первое, о чем мне напомнили новые одноклубники, стал эпизод с Уинтербёрном. Они смеялись до упаду, просто животы надрывали со смеху: «Посмотрите на Уинтербёрна! Он напоминает испуганного щенка!»
И они правы. В тот момент у Уинтербёрна действительно был перепуганный вид. В таких ситуациях в человеке просыпаются первобытные инстинкты. Я не собирался драться с Уинтербёрном из-за его оскорблений. Моя реакция была типична для улицы. Этому нельзя научиться, с этим нужно вырасти. Мой взгляд как бы говорил: «Ты, правда, хочешь драться?» Этого было достаточно, чтобы сделать из него посмешище.
По иронии судьбы, сейчас он мой одноклубник в «Вест Хэме». Я не злопамятный человек. Кто старое помянет – тому глаз вон. Думаю, он придерживается такой же точки зрения. Мы оставили обиды в прошлом. Тот факт, что теперь он мой одноклубник, позволил мне понять, что в футболе, как и в жизни, никогда нельзя предугадать, когда ты снова встретишься с тем или иным человеком. Не уверен, станем ли мы друзьями. Но знаю наверняка, что могу полностью на него рассчитывать, и он тоже вправе рассчитывать на меня. Уинтербёрн в тот день поддерживал своего товарища Киоуна. Возможно, он неправильно себя вел, но это просто показывает, что он за человек. Я знаю, что мы можем поладить ради дела.
Уилсон ничего не сказал, когда я прошел мимо него и зашел в туннель. Кровь кипела в моих венах, а в голове крутилось множество мыслей. Стюарды казались, как в тумане, когда я шел мимо них. Бенни Карбоне вихрем ворвался в раздевалку вслед за мной. В той игре он не принимал участия из-за дисквалификации и наблюдал за матчем из ложи.
«С тобой всё в порядке, Паоло?» - спросил он. Казалось, он видит перед собой призрак.
Я не ответил. Все что мне хотелось в тот момент – это поговорить с Беттой. Она тогда находилась в Италии и, как я предполагал, могла смотреть матч по телевизору. Я хотел успокоить ее. Но, как выяснилось, она даже не знала, что произошло.
«Не волнуйся, сегодня случилось кое-что неприятное, но все в порядке, все будет в порядке, - сказал я ей по телефону. – Меня удалили с поля, я разозлился и толкнул судью. Думаю, у меня будут из-за этого проблемы, но все образуется».
Для меня было очень важно, чтобы она услышала о произошедшем из первых уст. Ее первой реакцией были слезы.
«О, нет, Паоло, что ты натворил? – сказала она, всхлипывая в трубку. – Зачем? Зачем? Что они теперь с тобой сделают? Господи, Паоло, ты все такой же, когда же ты поумнеешь? Господи, что теперь с тобой будет, Паоло?»
Я постарался успокоить ее, как только мог, а затем отправился в душ. Бетта – главное для меня в жизни. Благодаря ей, я чувствую себя спокойным и уравновешенным. Я не мог позволить ей волноваться из-за меня».
Когда я вышел из душа, меня ждал Маттео Роджи. По случайному совпадению он как раз приехал в Шеффилд, и, оглядываясь назад, могу сказать, что мне очень повезло, что он оказался тогда рядом. Он сказал, что меня ждет машина, чтобы отвезти меня домой, и что руководство клуба хочет, чтобы я уехал в Италию, пока страсти не улягутся. К тому времени, как я закончил одеваться, прозвучал свисток на перерыв, и команда вернулась в раздевалку.
Мой одноклубник и капитан Питер Атертон подошел ко мне. У него было странное выражение на лице, нечто среднее между ухмылкой и улыбкой.
«Что же они теперь с тобой сделают? – спросил он. - Похоже, дело серьезное, приятель. Думаю, тебе светит недель восемь дисквалификации».
Он улыбался, когда говорил это, и я помню, что не понимал, почему. В то время у меня на уме были гораздо более серьезные вещи, чем то, о чем думал Питер Атертон, но возвращаясь назад, мне кажется довольно странным, что он считал произошедшее со мной забавным.
Мы с Маттео поехали домой. Следующие несколько часов прошли, как в тумане. Руководство заявило, что я отстранен от участия в матчах на неопределенное время и подтвердило, что я должен вернуться в Италию. Томми Бёрнс позвонил мне почти сразу. Было приятно слышать его голос. Он успокоил меня, сказал, что все будет в порядке, хотя в то время, казалось, ничто не сможет облегчить мои муки.
Нам удалось купить билет на самый последний рейс из «Хитроу». Я отправился прямиком в Терни. И стал ждать.
Я знал, что меня накажут, и наказание будет суровым, но я и предположить не мог, сколько грязи и ненависти на меня выльется. Я не люблю обсуждать журналистов и комментарии, которые они дают. Но в данном случае, думаю, это важно, потому что первые репортажи задали тон всем последующим.
Есть реальность, и есть разные взгляды на реальность. Иногда, если что-то слишком часто повторяется, это становится правдой или, по крайней мере, общепринятой правдой. Посмотрите еще раз эпизод с Элкоком на видео, и вы поймете, что я имею в виду.
Некоторые детали вообще не обсуждались. Никто не потрудился проанализировать роль Киоуна в инциденте, или почему я решил вмешаться в потасовку, или рассмотреть поведение Уинтербёрна.
В тот вечер в эфире передачи “Мatch of the Day” на ВВС, рассказывая о произошедшем, комментатор сказал: «Мне кажется, Киоун только защищается… Уинтербёрн считает своим долгом защитить Мартина Киоуна от Ди Канио… У него [Ди Канио] нет никакой причины ввязываться в выяснение отношений… Он толкнул судью на газон, и я думаю, его карьера в Премьер-Лиге на этом может закончиться».
Эти комментарии стали лейтмотивом всех остальных высказываний в средствах массовой информации. Все согласились с тем, что Киоун ни в чем не виноват, что Уинтербёрн только защищал одноклубника (как будто такой парень, как Мартин Киоун нуждается в таком защитнике, как Найджел Уинтербёрн), что у меня не было никаких причин затевать драку, и что теперь моя карьера в Англии окончена.
В результате делался вывод, что я психически ненормальный тип, лишивший себя будущего в Премьер-Лиге без какого-либо на то основания. По-настоящему, объективно ситуацию никто не анализировал. Многие принимали как свершившийся факт, что меня дисквалифицируют пожизненно, и считали, что если наказание будет мягче – мне просто повезет.
Почти никто не вспоминал, что Киоун меня ударил.
И тем не менее, в “Маtch of the day” в послематчевом интервью сам Дэнни Уилсон сказал следующее: «Есть несколько обстоятельств, которые все упускают из виду. Я знаю точно, что Паоло ударили».
Но никто не обратил внимания на это замечание. И что странно – Уилсон, кажется, через несколько недель и сам забыл эту несущественную деталь. И впредь о ней никто не упоминал. Никогда.
Я и не надеялся, что Уилсон станет оправдывать мои действия. Он сразу отстранил меня от участия в играх, что было правильно. Лучшим способом задобрить Футбольную Ассоциацию было показать, что руководство клуба осознает всю серьезность произошедшего. С этой точки зрения они поступили совершенно логично.
Гораздо труднее объяснить, почему, кроме как в послематчевом интервью, Уилсон больше нигде не упомянул, что меня ударили. Это, конечно, меня бы не обелило, но, по крайней мере, помогло объяснить мой поступок и стало бы смягчающим обстоятельством. Но, увы, Уилсон предпочел молчать.
Через несколько недель Футбольная Ассоциация без лишнего шума отменила красную карточку Киоуна. Прямое удаление с поля автоматически означает трехматчевую дисквалификацию. В случае Киоуна красная карточка была просто забыта, как будто он ее никогда не получал. Вот так.
Я не держу зла на Мартина Киоуна. Он жесткий, неуступчивый игрок. По моему мнению, он лучший центральный защитник в Премьер-Лиге. Он сильный и быстрый, и делает все необходимое для победы. Я очень уважаю его как профессионала. Думаю, он мог бы легко стать звездой в Серии А. Я знаю, что он провел немного поединков за сборную Англии, и мне это кажется странным. Наверное, он стал лучше играть только в последние несколько лет или его раньше просто не ценили так высоко. Как бы там ни было, он выдающийся футболист.
Я не надеялся, что Киоун сам выйдет к журналистам и скажет: «Да, я разбил локтем нос Ди Канио, и думаю, этим можно объяснить его реакцию». Но ведь никто даже не удосужился спросить его об этом напрямую. Просто все решили, что он жертва, и все.
Мы отгородились ото всех в моем доме в Терни. Бетта не отходила от меня, успокаивала, помогала справиться с ситуацией. После первого потрясения она оставалась на удивление спокойной, особенно если принимать во внимание тот факт, что незадолго до того она родила Лукрецию. Сложнее было с Людовикой. Хотя ей было всего шесть, она понимала, что происходит нечто неприятное.
Она не могла понять, почему мы не вернулись в Шеффилд. Телефон не умолкал ни на секунду: журналисты звонили днем и ночью. Мы просто сидели возле аппарата, включив автоответчик. Если это был друг или кто-нибудь из родственников, мы брали трубку. Если журналист – нет. Последнее случалось чаще. Я до сих пор помню гудки после того, как мы в надцатый раз не ответили на звонок.
Тем временем еще одна свора журналистов дежурила возле нашей входной двери. Они представляли все издания, не только таблоиды. Казалось, я стал культурным явлением, символом всего неправильного в футболе и обществе. Каждый раз украдкой выглядывая в окно, я видел, как они ждут, когда я выйду. Журналист канала “Sky” Роб МакКэфри, наверное, несколько недель безвылазно околачивался возле нашего дома.
Из-за такого ажиотажа нам нелегко было куда-то выбраться, и поэтому мы почти все время проводили в четырех стенах. Семья Бетты стала для нас связующим звеном с внешним миром. Сложнее всего было объяснить Людовике, что случилось, почему мы живем не так, как раньше. Я сказал ей, что мы играем в игру, в прятки, и что никто не должен знать, что мы здесь. Это может показаться смешным, но таков сюжет фильма с участием Роберто Бениньи: находясь в концентрационном лагере, его герой рассказывает сыну, что все, что с ними происходит – одна большая игра.
Около недели спустя я увидел, как Йан Райт и Нил Раддок празднуют взятие ворот соперников, повторяя мой инцидент с Элкоком. Раддок толкает Райта на газон, и они оба смеются. Наверное, им это и правда казалось ужасно смешным. Я до сих пор помню, как эти два клоуна хохочут над своей выходкой. Видимо, это действительно выглядело забавно, хотя в то время мне так не казалось.
«Посмотри на этих двух идиотов, - сказал я Бетте, когда мы смотрели телевизор. – Эти два шутника сделали мое положение еще хуже! Им кажется, это смешно, но в Ассоциации точно смеяться не станут. Теперь меня пожизненно дисквалифицируют, и за это мне нужно будет благодарить эту парочку!».
К счастью, мои прогнозы не сбылись. Когда я зашел в раздевалку «Вест Хэма» через четыре месяца, как вы думаете, кого я там встретил? Правильно, этих двух идиотов – Раддока и Райта. И что вы думаете они сделали? Правильно. Они разыграли все то же представление с толчком. Но теперь я смеялся вместе с ними. Они отличные ребята, и я знаю, что все это делалось просто шутки ради.
Казалось, всем на свете позарез нужно было со мной встретиться. Всем, кроме руководства «Шеффилд Уэнсдей». Никто из них мне даже не позвонил. Ни Уилсон, ни Ричардс, ни даже Грэхэм Мэкрелл, клубный пресс-секретарь. Только через несколько недель со мной, наконец, связались из руководства. Я чувствовал себя брошенным на произвол судьбы.
Моя семья меня поддерживала, конечно, как и несколько друзей. Именно в таких обстоятельствах и выясняется, кто твой настоящий друг. Если честно, я не люблю пользоваться этим словом – «друг». Для меня это понятие значит очень много, а им слишком часто злоупотребляют.
Кроме назойливых журналистов, мне звонило множество людей, чтобы узнать, как у меня дела. Но это были люди, с которыми я не общался уже много лет. Знакомые, бывшие одноклубники, друзья друзей. Всех их, казалось, интересовало только одно: закончил ли я с футболом.
«Ну, старик, что они теперь с тобой сделают? Ты здорово влип, согласись?»
Эти слова я слышал бесчисленное количество раз. Для этих людей важней было узнать, побьет ли срок моей дисквалификации мировой рекорд, чем то, как я и моя семья себя чувствуем. Это было омерзительно. Они были похожи на тех, кто проезжает на автомобиле мимо места аварии, чтобы поглазеть на кровь и страдания жертв.
Все было, как обычно. Сумасшедший Паоло снова наломал дров. В то время, как английская пресса делала из меня монстра, символа зла из-за границы, в Италии качали головой и говорили: «Мы так и знали. Ди Канио талантлив, но психически неуравновешен».
Им было плевать, как и всем остальным, что я человек, муж, отец двоих дочерей. Нет, для них Ди Канио был зверем, животным, и только.
Я знал, что должен с этим как-то бороться, но это было непросто. Возможно, сумасшедшему пришлось бы легче. Он бы мог продолжать считать, что совершенно прав, что должен сражаться со всем миром, и однажды обязательно победит.
Но я не сумасшедший. Я понимал, что ситуация была запутанная. Я не был ни монстром, как отзывались о мне британцы, ни психически ненормальным, как описывали меня итальянцы. Во мне шла борьба: психологическая и физическая. Я был человеком, совершившим ошибку, и терзаемым теперь угрызениями совести. Я чувствовал, что меня нужно убедить, что я могу вернуться. Но когда ты не знаешь, разрешат ли тебе снова ударить по мячу, если ты боишься, что твой заработок, твою профессию могут у тебя отнять, начинают опускаться руки.
Я никогда не считал себя ненормальным, но я также осознавал, что со мной не все в порядке, и это меня пугало. Стали появляться трещины - первые симптомы болезни, которая поразит меня несколько месяцев спустя. Я страдал бессонницей, меня тошнило, я просыпался в страхе, задыхаясь.
К счастью, меня окружали верные друзья. Одним из них был Андреа Альчати. Я познакомился с ним, когда выступал за «Ювентус». Тогда я любил заказывать на дом свежие трюфеля прямо с грядки. Андреа был мальчиком, привозившим их мне.
Однажды его «Фольксваген» сломался, и я пригласил его пообедать со мной. Мы сразу подружились и с тех пор поддерживали отношения. Думаю, он стал для меня младшим братом, которого у меня никогда не было.
Его отец Гвидо управлял известным рестораном под названием “Da Guido” в Костильоли Д’Асти, в нескольких милях от Турина. Из года в год он признается лучшим в Италии. Это один из райских кулинарных уголков, о которых вы обычно только читаете. Когда я прихожу туда, я чувствую себя, как дома, не важно, болтаю ли я с Андреа и его братьями Уго и Пьеро или ем шоколадный грушевый торт вместе с его мамой Лидией, который она готовит специально для меня.
Никогда не забуду день, когда умер Гвидо, и Андреа сообщил мне об этом по телефону, рыдая в трубку. Я только что приехал в Шеффилд и помню, как мы с Беттой стояли обнявшись, пытаясь его успокоить. В тот момент я понял, что значит братская любовь, и что она не ограничивается только твоими кровными родственниками. Это чувство, которое развивается между двумя людьми, мужчиной и мужчиной, женщиной и женщиной, иногда между мужчиной и женщиной. Вот почему я попросил его и его жену Паолу стать крестными для Лукреции.
Андреа подставил мне плечо, когда я вернулся в Терни. Он полностью посвятил свое время мне, проведя со мной самый тяжелый период. Нет, он не понимал, что я переживаю, потому что для этого нужно побывать в моей шкуре, так же, как я не мог понять, что значит потерять отца. Но вопрос не в понимании, а готовности разделить горе другого человека. Я разделил боль с Андреа, и он ответил мне тем же. Мы братья.
Я пытался не расслабляться, находясь в Терни. Утром я незаметно выходил из дома и тренировался. Мне не сложно было проскользнуть мимо журналистов, потому что центр Терни – это хитросплетение узких улочек и переулков. Если знаешь дорогу, пройти незамеченным не составляет труда.
Я занимался вместе Микеле Палмьери, моим личным тренером, с которым я знаком со времени выступления за «Наполи». Каждый день мы приходили на стадион «Тернаны» «Стадио Либерати» и несколько часов подряд совершали рывки, бегали по кругу и выполняли различные упражнения. Я старался выкладываться на полную, мне хотелось выжать из себя все соки. Нужно сказать, что в некотором отношении физическая усталость помогала мне чувствовать себя лучше психологически. Нагрузка, которую мне давал Микеле, была довольно серьезной, но мне это нравилось, и я даже просил ее увеличить. Так интенсивно я раньше еще не работал. Когда ты в душе считаешь, что весь мир против тебя, ты либо сдаешься и опускаешься, либо борешься и достигаешь поразительных результатов.
Оглядываясь назад, мне кажется иронией судьбы, что я вернулся туда, где начиналась моя карьера. Двенадцать лет до того я был восемнадцатилетним подростком, которого отдавали в аренду в команды из низших лиг, и который мечтал стать профессионалом. Тогда я излучал уверенность в собственных силах, но понятия не имел, что ждет меня в будущем. И вот я опять оказался на старте. Мне было тридцать, у меня была жена и двое детей. Я уже выступал за некоторые величайшие клубы мира. Я пытался спасти свою карьеру, но сейчас я не знал, смогу ли когда-нибудь вернуться в футбол. 

пятница, 3 декабря 2010 г.

Глава 9. Фрагмент 1

Глава 9. “Боже мой, что же с тобой будет?”

Большая благодарность за перевод Елене Дорожкиной из Харькова!
В сезоне 1998/99 мы стартовали без Рона Аткинсона. Его краткосрочный контракт в качестве тренера так и не был продлен, несмотря на то, что он спас клуб от вылета из Премьер Лиги в прошлом сезоне. Нашим новым наставником стал Денни Уилсон, экс-наставник «Барнсли», только что выбывший в Первую Лигу. Среди тренеров он считался восходящей молодой звездой, но я с уверенностью мог сказать, что ему чего-то не хватало. Ему явно не хватало уверенности в себе. Во время нашей первой встречи, он , так сказать, подкрался ко мне «с поджатым хвостом» и первым представился. Затем он сказал, что очень рад, что я играю в его команде, и обнял меня.
«Паоло, ты должен мне помочь. Нам нужно купить нескольких игроков, или у нас будут большие неприятности. Ты здесь звезда, у тебя большое влияние в клубе. Ты должен поговорить с президентом и уверить его, что нам необходимо немного потратиться. Ты мне поможешь, пожалуйста? Очень прошу
Я посмотрел на него и сказал, что сделаю, все, что в моих силах, но уже тогда я понимал, что это не к добру. Я не против того, чтобы поговорить с руководством клуба, поделиться своими соображениями со своими одноклубниками и тренерами, но оказывать давление на клуб, чтобы покупать игроков… это не входило в мои обязанности. Ситуация сама по себе была абсурдная.
Я несколько раз разговаривал с Дейвом Ричардсом, но я себя некомфортно ощущал в данной ситуации. Я был как заноза в одном месте у руководства, такая себе «заграничная звезда», которая требовала новых игроков. И в какой-то степени, я чувствовал себя марионеткой в руках Уилсона. Для всех было очевидно, что мы нуждаемся в новых игроках, но ведь это его работа общаться с руководством клуба, а не моя. Он должен был набраться смелости, подойти к Ричардсу и сказать: «Послушай, я здесь для того, чтобы не дать команде опустится в Первую Лигу. Но я не могу выполнять свою работу лишь с теми игроками, которые есть у меня в подчинении. Дай мне немного денег, чтобы я мог подписать новых игроков.»
А вместо этого, он даже не смел подумать о том, чтобы встретиться с Ричардсом. Он был новенький в коллективе, молодой тренер, который пытался сделать себе имя и при этом боялся поднимать шум. Возможно, он также был недоволен тем, что Ричардс всегда прислушивался ко мне и игнорировал все, что говорил ему Уилсон. У него определенно развился комплекс неполноценности, что вполне объяснимо. Он – не Рой Аткинсон, который мог получить все, что только мог пожелать. Когда Аткинсону нужен был левый защитник, клуб тут же приобрел Энди Хинчклиффа, когда он увидел брешь в центре поля, он заставил руководство подписать контракт с Никласом Александерссоном. Вот в чем заключается работа наставника.
Кончено, нечестно сравнивать Уилсон и Большого Рона, опытного тренера с 20-летним стажем. Тем не менее, смена тренеров, Аткинсона на Уилсона, была далеко не из легких.
Мне кажется, я, в какой-то степени, запугал Вилсона. Это можно назвать жизненным уроком для него. Ведь в большинстве случаев он даже не понимал, что делает. Однажды он пришел ко мне поговорить о планах на будущее.
«Послушай, Паоло, я знаю, что у нас трудности с подписанием новых игроков, но, прошу тебя, не волнуйся. Я вышел на одного очень хорошего игрока. Если все пойдет по плану, то в центр поля займет игрок высшего класса в помощь тебе и Энди.»
«Да ты что! Дэнни, это же супер. И кто у тебя на примете
«Саймон Доннелли!» – произнес он с ухмылкой.
Самое печальное в этой истории, что он сам не был в восторге. Я знаю, что он пытался убедить меня, что это отличная идея. Кому вообще придет в голову, что Саймон Доннелли будет спасителем «Шеффилд Уэнсдей»?
Мы очень неуверенно стартовали в этом сезоне. Первая домашняя игра, первое поражение от «Вест Хэма» (1-0), затем мы разгромили «Шпор» на выезде (3-0, я забил второй мяч), а потом снова поражение на «Хиллсборо» от «Астон Виллы», 1-0. В том матче я вывихнул лодыжку, и врач сказал мне, чтобы я взял двухнедельный отгул. Но Уилсон, с каких-то причин настоял на том, чтобы я играл уже в следующем матче – выездном матче с «Дерби Каунти».
Он подошел ко мне и сказал: «Ты будешь играть с Дерби. И это окончательное решение!»
«Не понял…» – ответил ему.
«Все ты понял. Я сказал, что ты должен играть с Дерби. И никаких обсуждений»
Это был другой Дэнни Уилсон, я бы даже сказал Дэнни Уилсон, который пытался казаться крутым парнем. На его лице не было ни тени улыбки, он был предельно серъезен.
Я посмотрел на него и сказал: «Нет, я травмирован. У меня повреждена лодыжка. Я знаю свой организм, и я знаю точно, когда я могу играть, а когда нет. И ко всему прочему, доктор со мной согласен».
Он сделал несколько глубоких вдохов, и посмотрел на меня прищуренным взглядом.
«Ты делаешь это нарочно, правда? - в его интонации была нотка просьбы, переходящей в злость. - Ты ведь это делаешь, чтобы позлить меня, ведь так?»
Он буквально вылетел из комнаты, демонстрируя всю свою обиду. Неужели он и вправду думает, что я делал это назло ему? Зачем мне это? Для меня он был, грубо говоря, никто. Очередной работник клуба «Шеффилд Уэнсдей», так же, как и я. Мне казалось, он начал забывать об этом.
В любом случае, мы проиграли «Дерби» со счетом 1-0, но уже следующая игра была победной против «Блэкберна» (3-0, мой – третий мяч). Тем не менее, тучи сгущались.
В Кубке Футбольной Лиги нас выбил «Кембридж Юнайтед». Каким-то образом мы проиграли в первой отборочной домашней игре (1-0), а в ответном матче добились только ничьей (1-1). Другими словами, они были настроены на победу, а мы были в ужасной форме.
Уилсон, очевидно, решил, что нравоучением можно было решить сложившуюся проблему, и после матча он накинулся на нас. Какое-то время он критиковал нас. Он выражался довольно жестко, но по делу, – ведь игра и вправду была ужасной. Я сидел в раздевалке вместе со своими одноклубниками и молча принимал все его слова, пока он не произнес: «Мы должны проявлять к друг другу больше доверия. А что касается тех двоих «итальянцев»….
Я вскочил со своего места и, перебивая его, сказал:
«Какого черта ты мелешь? Что за чушь про «двух итальянцев»? Меня зовут Паоло, а его – Бенни. Мы не «два итальянца». Мы играем заШеффилд Уэнсдей», как и все остальные. Если ты хочешь сказать что-либо обо мне, называй меня по имени. Если ты хочешь сказать что-то о нем, ты должен назвать его Бенни. Не смей называть нас «двумя итальянцами». Чего ты добиваешься
Уилсон молчал, но я видел, что он до сих пор очень зол. Но мне было плевать. Я тоже очень разозлился. Я готов принять любую критику в свой адрес, если я не справился со своими обязанностями. С чем я никогда не смирюсь, это с открытой ксенофобией от разочарованного «никто». Если бы он сказал: «Бенни и Паоло облажались», я бы принял это. Каждый имеет право на собственное мнение. Но какое он имел право назвать нас «два итальянца»?
Он решил меня наказать, оставив на скамейке запасных на следующей выездной игре против «Уимблдона». Это была большая ошибка. Мы проиграли 2-1, игра была ужасной, хотя я вышел во втором тайме и отыграл один мяч.
На данный момент сезона, я выходил в стартовом составе в 5 играх, один раз вышел на замену и уже забил 3 мяча. Довольно неплохое начало, даже несмотря на Уилсона, мы легко могли бы закончить сезон в середине турнирной таблицы. Карбоне и Александерссон были в отличной форме. Вим Йонк со своим опытом держал нас в тонусе и помогал нам в центре поля.

понедельник, 22 ноября 2010 г.

Глава 8. Фрагмент 3 (окончание главы)


На смену Плиту пришел Рон Аткисон, и дела сразу стали поправляться. Мы выиграли четыре игры подряд, включая победу над «Арсеналом» со счетом 2–0. Внезапно у нас появилась надежда.
Я не знал, чего ожидать от Большого Рона. Он не признавал полумер. Он то был добродушен и спокоен, то взрывался, как бомба. Он всегда был на виду, появляясь на телевидении или открывая какой-нибудь супермаркет. Иногда это мешало ему выполнять свои непосредственные обязанности. Порой мы не видели его по нескольку дней кряду. В его отсутствие тренировками руководил Питер Шривс – джентльмен во всех смыслах этого слова.
Затем появлялся Аткинсон, обычно в четверг или пятницу, с ящиком шампанского и орал: «Привет, парни! Давайте устроим сегодня битву. Победителям – шампанское!»
Это было довольно непривычно, но эффективно. Аткинсон знал, что делает, и умел зажечь своих футболистов. Его шутки, имидж, который он себе создал – все это было просто вывеской. На самом деле он хороший специалист.
Хотя, надо признать, характер у него прескверный. Когда он выходит из себя, он просто неуправляем, что мне довелось прочувствовать на собственной шкуре.
Мы только что проиграли на выезде «Болтону» 2–3. Я плохо отыграл тот матч, как, впрочем, и все остальные. Как буря, Аткинсон влетел в раздевалку после финального свистка и сразу набросился на меня.
«Паоло, ты просто дерьмо, когда играешь на выезде!» - заорал он. Его лицо было ярко красного цвета, а глаза, кажется, вот-вот готовы были выпрыгнуть из орбит. «Ты кусок дерьма, ты так в штаны наложил, что даже ни разу до мяча не дотронулся!»
Есть много типов тренеров. Некоторые ведут себя спокойно, другие ругаются и орут с рассвета до заката. Если бы Аткинсон принадлежал ко второй категории, мне бы было наплевать. Конечно, было бы немного неприятно, потому что я терпеть не могу, когда мне говорят, что я плохо играю на выезде. Выездные матчи всегда тяжело даются. Я не видел, чтобы Деннис Бергкамп блистал где-нибудь, кроме «Хайбери». Это особенно относится к «Шеффилд Уэнсдей». Мы ведь были не «Манчестер Юнайтед», но Аткинсон ожидал от меня максимума. Я должен был одновременно исполнять роль защитника, опорника, вингера и центр-форварда.
Но даже и в таком случае я бы ничего не имел против. Некоторые тренеры иначе не могут. Они самоутверждаются, понося всех налево и направо, не гнушаясь оскорблениями в адрес игроков. Но ведь Аткинсон был не такой. Он раньше никогда не поднимал голос на меня, и очень редко на кого-нибудь из моих одноклубников.
И все равно, я бы его простил, если бы не его следующий поступок. Я помню все, как будто это случилось вчера. Я только снял бутсы и сидел на скамье, когда он снова влетел в раздевалку и набросился на меня: «Ты кусок дерьма! - заорал он. – В следующий раз, когда будешь получать зарплату, хорошенько посмотри на себя в зеркало! Тебе должно стать стыдно!»
Это переполнило чашу моего терпения. Я вскочил с места и вплотную приблизился к нему. Между нами было несколько сантиметров.
«Черт возьми, что ты несешь?» - прошептал я.
«Что, черт возьми, такое ты мне говоришь?»
На мгновение мы оба застыли, напряженно смотря друг другу в глаза. У него был взгляд сумасшедшего.
«Кого ты, черт возьми, из себя строишь, позволяя себе так со мной разговаривать? – закричал я. – Это тебе должно быть стыдно! Ты приходишь на тренировки раз в неделю! Один раз! Кому-кому, а тебе бы лучше помолчать! Да плати они тебе один фунт в неделю, ты бы все равно был вором, потому что ты ничего для клуба не делаешь! Ты просто вор! Ты крадешь деньги у команды, у болельщиков!»
К этому времени его лицо из красного превратилось в багровое. Он весь трясся, задыхался. Вокруг рта появилась пена. «У нас дерьмовая команда и дерьмовый тренер! – продолжал орать я. – Мы все дерьмо! Сегодня мы все дерьмово играли, и ты смеешь приходить сюда и обвинять во всем только меня?»
Я видел, что он вот-вот окончательно потеряет над собой контроль.
«Да я каждый день свою задницу подставляю! – закричал я, ударив себя по груди. Я твою задницу спасал весь сезон! Я не жалею себя на тренировках! Я честно зарабатываю свои деньги каждый день! А ты приходишь сюда и крадешь, крадешь деньги у клуба! Можешь обзывать меня дерьмом, говорить, что я плохой человек, но не смей никогда заикаться о моей зарплате или о моем профессионализме! Я профессионал, а ты – вор!»
Аткинсон стиснул кулаки.
Его трясло, лицо перекосилось от злости. Он продолжал повторять одно и то же хриплым голосом: «Ты дерьмо! Ты кусок дерьма!»
Я наклонился к нему и сказал настолько спокойно, насколько только мог: «Давай, давай, я перед тобой, кто здесь, на х..., в штаны наложил?»
Это стало последней каплей. Я все еще стоял на скамье, когда на меня посыпались удары. У Аткинсона был вид одержимого.
Шривс, Дес Уокер, Энди Хинчлиф вклинились, чтобы нас разнять. Через несколько минут страсти улеглись. Люди могут говорить обо мне, что угодно, но никто, никто не имеет права ставить под сомнение мой профессионализм. Я придаю огромное значение своим тренировкам, я работаю так же много, как все, и я не позволю никому утверждать, что я непрофессионально отношусь к своим обязанностям.
Вспоминая те события, думаю, ни я, ни он не имели в виду то, что говорили в тот день. Я – точно. Мне кажется, мы с Роном похожи в том, что когда мы сердимся, когда выходим из себя, мы говорим не то, что действительно хотим сказать.
Ты взрываешься, и слова просто вылетают из твоих уст. Это внутренняя реакция, и она почти не имеет связи с твоими настоящими чувствами. В таких случаях тебе хочется побольнее задеть своего противника. Он меня очень сильно обидел, когда сказал, что от меня нет толку в выездных матчах, а в ответ я обвинил его в халатном отношении к своим обязанностям.
То, что произошло дальше, как нельзя лучше характеризует Рона Аткинсона как человека. Я знаю, что некоторые считают его клоуном, рекламирующим самого себя. Но как бы там ни было, он умный, справедливый человек, который хорошо знает свое дело. Хотелось бы, чтобы люди судили других по их поступкам, результатам их работы, а не по имиджу, который они себе создали.
В следующий раз, когда я его встретил, все было забыто. Все. Создавалось впечатление, что нашей стычки вообще никогда не было. С другим тренером, наверное, последствия были бы иными. Меня бы оштрафовали или поставили на трансфер, а может, и то и другое. Но Аткинсон понимал, что перед ним стоит задание, которое он должен выполнить. Ему нужно было помочь «Шеффилд» удержаться в Премьер-лиге любой ценой. И он знал, что шансы команды избежать понижения в классе будут выше, если я останусь. Не хочу сказать, что я незаменим. Отдельный футболист не может заменить целую команду. Но Аткинсон понимал, что мой вклад в командную игру стоил больше, чем инцидент после игры с «Болтоном». Он не только ничего не предпринял, чтобы меня наказать, а несколько недель спустя даже сделал меня капитаном. Наш вратарь Питер Атертон не мог играть в матче против «Барнсли», и Аткинсон выбрал меня в качестве капитана. Это было для меня очень важно. Он бы мог назначить кого угодно, например, Деса Уокера, который уже четыре года защищал цвета клуба, и когда-то выступал за сборную. Но он дал капитанскую повязку мне – иностранцу, который играл за клуб только восемь месяцев и с которым он за две недели до того подрался.
Думаю, это многое говорит о нас. С моей стороны, я имел честь исполнять роль капитана в «Селтике», «Шеффилд Уэнсдей» и «Вест Хэме». Люди критикуют меня по самым разным поводам, но думаю, что назначая меня капитаном, тренеры и руководство клубов понимают, что я прирожденный лидер, способный повести за собой партнеров, собственным примером показывая, как нужно бороться и играть. В прессе обо мне всегда говорят как о «несдержанном», «любящем спорить» или «ненадежном», как будто я какой-нибудь буян. Но в реальности это не так. Три разных британских тренера доверили мне капитанскую повязку в первый же сезон моего выступления за их клубы. Могло бы такое произойти, будь я просто эгоистичной примадонной? Думаю, нет.
Действия Аткинсона, прежде всего, показывают, что, по сути, мы очень похожи друг на друга. Мы потеряли контроль над собой, взорвались, но когда все было кончено, забыли о произошедшем, и больше не таили злобу друг на друга. В ситуациях, когда теряешь контроль над собой, твои самые потаенные чувства выплескиваются наружу, но ты не обязательно выражаешь их так, как тебе хотелось бы. Оглядываясь назад, мне кажется, мы оба отчасти верили в то, что говорили. Он думал, уж не знаю почему, что я не до конца выкладываюсь в выездных матчах. Я считал, что он должен пересмотреть отношение к выполнению своих обязанностей. Возможно, мы по-прежнему придерживались своей точки зрения, но это не мешало нашей совместной работе. Мы открыто выражали свои мысли, и это привело к столкновению, словесному и физическому. Но лучшая линия поведения – играть в открытую, потому что когда ты высказал свое мнение, на душе становится легче, и ты можешь двигаться дальше.
В конце концов, не имеет значения, был ли кто-то из нас прав. Главное – мы выполнили свою миссию и удержали «Шеффилд Уэнсдэй» в Премьер-лиге. Как бы люди его не критиковали, его дела говорят сами за себя. Он – победитель и один из лучших тренеров в моей карьере.
Моя душа чиста. В ней нет места для ненависти. Мне сложно на кого-то сердиться. Думаю, Аткинсон такой же, как Томми Бёрнс из «Селтика». Мы повздорили раз, и все. У нас обоих была большая цель: помочь «Шеффилду Уэнсдэй» сохранить прописку в Премьер-лиге. Мы оба могли бы все бросить и уйти тогда. Я знаю многих футболистов, которые отказываются играть под руководством тренера, применившего к ним физическую силу. И я знаю многих тренеров, которые в жизни не станут продолжать работу с футболистом, поставившим под сомнение их авторитет, и тем более вступившим с ними в драку (не забывайте, что в моей карьере такое было дважды: с Трапаттони в «Ювентусе» и с Капелло в «Милане»).
Но прежде всего, мы хотели спасти «Шеффилд Уэнсдэй», поэтому остались. Я буду всегда уважать Аткинсона за его поступок, за то, что он смог переступить через себя, забыть тот инцидент и принести максимальную пользу команде. О нем мало новостей с тех пор, как он ушел из «Уэнсдэй». Я знаю, что он выступает по телевидению, парадируя самого себя, ну и что? Мне все равно. Он шоумен, он очень популярен, и он счастлив.
Но это никоим образом не умоляет его заслуг в футболе. Не в моей власти судить его или критиковать. Мне только кажется странным, что когда люди его вспоминают, они, прежде всего, говорят о его характере, называя его парнем, которого нельзя серьезно воспринимать. В то же время Плит в их памяти остался как серьезный, компетентный тренер. А ведь последний привел «Шеффилд Уэнсдэй» на грань пропасти, и только Аткинсон, приняв находившийся на последнем месте клуб, смог удержать его в элите, попутно выиграв у таких грандов, как «Манчестер Юнайтед» и «Арсенал».
В том сезоне я забил четырнадцать мячей: двенадцать – в чемпионате, два – в Кубке Вортингтона, и все – с игры. Это стало прекрасным началом моей карьеры в Премьер-лиге, и когда я вернулся после летнего отпуска в Англию из Италии, я с нетерпением ждал начала нового сезона. 

воскресенье, 21 ноября 2010 г.

Глава 8. Фрагмент 2


Конечно, важную роль играет жена или подруга. Нужно сказать, что если бы я не женился на Бетте, если бы у меня была другая женщина, наверное, ничего бы не получилось и я бы вернулся в Италию.
Подумайте. Профессионально играя в футбол, я кормлю свою семью. Я хожу на тренировки, участвую в поединках, мой режим очень похож на тот, который был у меня в Италии. Мои рабочие обязанности, по сути, не изменились. Естественно, я подружусь со своими одноклубниками, найду, о чем с ними говорить, мы будем делиться информацией друг с другом. Но с женами и подругами все не так. Им приходится оставаться дома и приспосабливаться к совершенно новому миру. Им сложнее знакомиться с новыми людьми, им не только приходится учить новый язык, но также узнавать, где они могут купить еду, оставить белье для стирки, как проехать в центр города и так далее. Может показаться, что это мелочи, но они должны начинать все сначала. У жен совершенно иные ориентиры, нежели у нас, футболистов, да и вообще любого мужчины, который приехал в другую страну.
Мне повезло: Бетта и я вместе решили переехать за границу, и вместе пришли к выводу, что это правильно на 100%. Мы были уверены, что вопрос не только в деньгах, хотя материальная сторона тоже важна.
Фактором, определившим наш выбор, стало огромное желание попробовать что-нибудь новое. Мы были уверены, что нашей семье это принесет пользу. Мы взвесили все «за» и «против» и приняли решение. Мы ясно видели возможности, которые нас ждут.
Что касается меня, я всегда восхищался английским футболом, его историей и традициями. Для моих дочерей это был шанс не только открыть для себя совершенно иную культуру, но и приобщиться к ней. Людовике восемь лет, и она великолепно общается на обоих языках. Ее английский настолько же хорош, насколько итальянский, и она переключается с одного языка на другой без видимых усилий. Она любит звонить Бетте из дома какой-нибудь из своих подруг и говорить с ней на английском, притворяясь другим человеком, чтобы разыграть маму.
Только представьте! Бетта даже не может понять, что разговаривает с собственной дочерью. Настолько хорошо Людовика владеет английским. Ее акцент безупречен. Интересно, понимают ли люди насколько велик этот дар.
У меня есть друзья в Италии, тратящие 5000 фунтов, чтобы отправить своих детей в Британию на летние программы по изучению английского, где идет полное погружение в языковую среду. Но их отпрыски возвращаются домой, разговаривая на английском еще хуже, чем раньше. Это потому что они даже не ходят на занятия, а просто болтаются со своими итальянскими сверстниками по пабам и клубам, и в результате не получают никаких знаний.
Я этого не понимаю. В Англии есть футболисты из-за рубежа, которые согласны вернуться домой за треть зарплаты, которую они здесь получают. По-моему, это глупо. Ты сюда приезжаешь, зарабатываешь здесь кучу денег, твоя семья получает возможность прикоснуться к иной культуре, здесь менее напряженная обстановка, и ты не обязан оставаться здесь до конца жизни. Почему бы не постараться приспособиться?
Так что, наверное, нет ничего удивительного в том, что, несмотря на ужасные условия во время моего первого визита, мы быстро устроились в Шеффилде. Я был полон энтузиазма и готовился начать все с нуля.
В первый вечер мы встретились с менеджером клуба Грэхэмом Макреллом (тогда мы еще не знали, что наши пути вновь пересекутся, хотя и ненадолго, в «Вест Хэме»), и председателем Дэйвом Ричардсом. Они были с нами приветливы, сказав, что тренер Дэвид Плит очень хотел видеть меня в Хилсборо.
И действительно, на следующее утро Плит собственной персоной приехал в гостиницу, и отвез меня на тренировочную базу. Когда мы туда приехали, меня ждал сюрприз.
Увидев меня, игроки начали петь: «Не видать вам девяти подряд! Поем, Паоло Ди Канио, не видать вам девяти подряд!» Они распевали это на мелодию песни Стинга, и это было самой популярной песней болельщиков «Селтика» в предыдущем сезоне, когда мы пытались помешать «Рейнджерс» выиграть чемпионский титул девятый раз кряду.
Я не знал наверняка, смеются они надо мной или нет. Так или иначе, «Рейнджерс» уже выиграли свой девятый титул, так что это событие было уже неактуально. Но они все смеялись и что-то выкрикивали, так что, думаю, таким образом они меня все-таки приветствовали.
Когда сезон начался, я еще не успел набрать оптимальную форму, чтобы быть в состоянии отыграть весь матч (я приехал только за несколько дней до того). Поэтому Плит не включил меня в основной состав на поединок против «Ньюкасла». Мы проиграли 1-2: Тино Асприлья забил два прекрасных мяча. Я вышел на последние двадцать минут матча, и очень понравился нашим болельщикам, приехавшим в Ньюкасл.
Дебют получился неудачным, но скоро дела пошли еще хуже. Мы проиграли «Лидсу» в первом домашнем матче, сыграли вничью с «Уимблдоном» (я сравнял счет за пятнадцать минут до конца, но это было слабое утешение), а затем были деклассированны «Блэкбёрном» со счетом 2–7, притом к перерыву мы уже проигрывали 1–5. Мы играли безобразно, но больше всего меня поразило то, как наши болельщики продолжали распевать песни под проливным дождем даже тогда, когда нам забили седьмой гол.
Мой личный дебют тоже нельзя назвать удачным. После сезона в «Селтике» передо мной встала сложная задача вновь научиться бороться против сильных соперников. Кроме того, поставив меня на правый фланг в середине поля, Плит явно ошибся. Именно на этой позиции я играл в Италии, но здесь, в «Уэнсдей», все было иначе. В Серии А мы всегда играли через середину поля. Я часто владел мячом и действительно мог принести пользу.
В схеме Плита же защитники просто выносили мяч вперед на форвардов, которые должны были за него цепляться. Полузащита выполняла одну-единственную функцию: пытаться забрать мяч у соперников. Конечно, это была не совсем та игра «бей-беги», которую показывал «Уимблдон», но очень близко к тому. Я чувствовал необходимость сказать Плиту, что он меня неэффективно использует.
«Послушайте, вы должны выдвинуть меня вперед, - сказал я ему как-то раз после тренировки. – Это глупо. От меня в центре никакого толку».
Он скривился и недовольно на меня посмотрел.
«Ну, вообще-то, у меня нет выбора, - ответил он. – Я вынужден ставить тебя в полузащиту, потому что у меня есть Энди Бус и Бенни Карбоне. Если я отправлю тебя в нападение, что прикажешь с ними делать?»
«Это не моя проблема, - сказал я. – Вы тренер. Если бы я знал, что застряну на правом фланге в центре поля, я бы нашел себе другой клуб. Это глупо. Поставьте меня вперед».
Плит ничего не ответил, но в следующем поединке против «Лестер Сити» я уже играл в атаке вместе с Карбоне. Мы победили 1–0, и мне кажется, тренер начал понимать, что я прав.
Я так и не нашел общего языка с Плитом. Знаю, что в Англии его считают непревзойденным футбольным гением, но он произвел на меня совсем иное впечатление. Он был сам себе на уме, никогда ничего не объяснял, и у нас с ним полностью отсутствовал какой-либо контакт.
Я знаю, он поменял свою схему, чтобы найти место для меня, и думаю, я должен быть ему благодарен, хотя все это делалось для успеха команды, а не для моего лично. Но я Плита до конца никогда не понимал.
Возможно, я был несколько избалован, что касается моих отношений с тренерами. Я имел дело с некоторыми поистине великими наставниками, такими, как Марчелло Липпи, Джованни Трапаттони и Фабио Капелло. Знавал я и других, может, не таких успешных, зато отличавшихся желанием победить и умевших зажечь игроков и закалить в них боевой дух. Это такие специалисты, как Томми Бёрнс и Рон Аткинсон. Возможно, не совсем правильно сравнивать Плита с другими тренерами, с которыми я работал. Но он был просто чистым листом. Он не умел выражать эмоции, и был напрочь лишен духа.
Так или иначе, когда я и Бенни стали играть впереди, ситуация изменилась в лучшую сторону. У нас появилось больше фантазии, иногда за игрой «Шеффилд Уэнсдей» даже было приятно наблюдать, что уже неплохо, учитывая имевшиеся в распоряжении ресурсы. Однако без центрфорварда наподобие Энди Буса нам было сложно забивать в каждой встрече.
Мы проиграли два матча подряд (включая сенсационное домашнее поражение от «Кристал Пэлэс»), и первого ноября поехали на «Олд Траффорд», находясь на 19-м месте. Там нас разбили в пух и прах, просто уничтожили. К перерыву мы проигрывали 0–4 без малейшего шанса поразить ворота соперников.
Решение Плита не отличалось оригинальностью. Мы проигрываем 0-4 после перерыва? Надо посадить двух итальянцев, это они виноваты!
Я бы еще мог с ним согласиться, будь у него в запасе Пеле и Диего Марадона. Но он не мог рассчитывать даже на Энди Буса. Так что нас заменили на Ричи Хамфрис, нашего пятого форварда, и Стива Николя, который не только являлся защитником по амплуа, но и был возрастным футболистом: к тому времени ему уже исполнилось тридцать пять.
Не удивительно, поэтому, что блестящий тактический ход Плита не остался без внимания: через два дня он был уволен, оставив после себя команду, сумевшую набрать лишь девять очков в тринадцати матчах и балансировавшую на грани вылета из Премьер-лиги.