среда, 30 июня 2010 г.

Глава 4. Фрагмент 5

Я узнал, насколько опасной была ситуация, только в конце сезона, когда прошел медицинское обследование в военкомате (все здоровые мужчины в Италии должны год отслужить в армии). Врач осмотрел мою ногу и сказал, что, наверное, освободит меня от службы. Сначала я не понимал, как это серьезно. Я знал, что у меня травма. Но поскольку она позволяла мне избежать службы в армии, я обрадовался. Я не сомневался, что врачи «Лацио» помогут мне вылечиться. Хотя для спортсменов предусмотрены некоторые поблажки, служба в армии, тем не менее, очень мешает футболистам, так как им приходится разрываться между казармой и тренировочной базой. «Лацио» удалось избежать вылета в Серию С1, несмотря на девять штрафных очков, и президент в очередной раз пообещал, что в следующем сезоне клуб будет бороться за выход в Серию А. Отыграв год за «Тернану», я надеялся, что помогу «Лацио» достичь поставленной цели.
Однажды я случайно встретился с Вольфанго и сообщил ему, как мне тогда казалось, радостную новость.
«Знаешь, мне, наверное, не придется идти в армию!»
«Что? - удивился он. – Почему? Как такое может быть?»
«Помнишь травму ноги? – ответил я. – Ту, которую лечили уколами? Так вот, врач сказал, что из-за нее я не годен к службе!»
Вольфанго сразу понял, насколько это было опасно. Он отвел меня к профессору Карфаньи, клубному врачу «Лацио». Я рассказал ему об уколах кортизона. По мере того, как доктор осматривал мою ногу, его вид становился все мрачнее. Когда он закончил, на его лице было такое выражение, словно он присутствует на похоронах.
Затем моя мама и Вольфанго зашли в кабинет, и Карфаньи сообщил нам свой вердикт.
«Синьора, буду с вами откровенен, - сказал он. – Прежде всего, вашему сыну придется навсегда забыть о футболе. Все, что мы можем сделать, это постараться помочь ему избежать ампутации. Это будет нелегко, и вы должны быть к этому готовы. Вам надо понимать, что, возможно, он никогда больше не сможет ходить».
У мамы началась истерика.
«Доктор, мне плевать на футбол, - рыдая, говорила она. – Если бы я знала, что все так закончится, я бы не позволила ему и раз ударить по мячу. Я только хочу, чтобы он мог ходить, как нормальный человек».
Итак, все было кончено.
За сорок восемь часов я превратился из беззаботного, перспективного молодого футболиста, который был вправе рассчитывать на успех в карьере и который только что узнал, что ему не придется терять год в армии, в девятнадцатилетнего инвалида с риском никогда больше не ходить самостоятельно.
Я был в состоянии шока. Моя жизнь закончилась.
Оглядываясь назад, я понимаю, что винить нужно моих врачей. Им было на меня плевать, они просто заливали в меня анальгетики, чтобы решить проблему.
Думаю, они были скорее глупы, нежели порочны. Хочу надеяться, что с их стороны это было просто невежество, недостаток знаний. Бог свидетель: в то время я и сам мало что понимал. Я просто чувствовал, как уходит боль после уколов, и был счастлив, что снова могу играть. Я понятия не имел, что страшнее методов, применяемых моими врачами, ничего нет.
В том возрасте, в котором был я, просто слепо исполняешь все, что тебе говорят, и радуешься, что играешь в футбол. Если тренер или врач просят принять таблетки или сделать укол, ты даже не думаешь спорить. Интересно, сколько футболистов поплатились карьерой, доверившись таким некомпетентным, невежественным врачам, как мои? Об этом мало кто говорит, но это очень серьезная проблема, заслуживающая большего внимания.
Сегодня я не подпущу к себе врача на пушечный выстрел, если не доверяю ему безоговорочно. Я лучше стану играть, превозмогая боль, нежели позволю вколоть себе кортизон. Помню, как в «Шеффилд Венздэй» мне однажды попытались дать обезболивающее, но я от него категорически отказался. Меня жестоко обманули в юности, и я не собирался наступать на те же грабли.
Конечно, если предстоит важный матч и я очень нужен команде, я приму обезболивающее. Но это не должно становиться нормой. И я больше никогда в жизни не буду принимать анальгетики ради участия в тренировках. Никогда.
Следующие несколько месяцев стали самыми тяжелыми в моей жизни. Мне прописали большую дозу антибиотиков для борьбы с инфекцией. Их следовало вводить непосредственно в сухожилие с помощью иглы длиной в три с половиной дюйма. Было больно и страшно, но со временем я привык. Каждые несколько недель я ходил на прием к профессору Карфаньи и двум его ассистентам – Агостине Туччароне и Андреа Билли. Профессор осматривал мою ногу. За три недели кожа затягивалась, и создавалось впечатление, что рана зажила. Но профессор протыкал кожу, и взору открывалась все та же дыра, доходившая до самой кости. Инфекция никуда не исчезла и медленно расползалась по телу.
Это был просто кошмар, и, как часто случается в подобных ситуациях, свою злость я вымещал на окружающих. Я нервничал, был раздражителен, и набрасывался на всех без разбору. Достаточно было какой-то мелочи, чтобы вывести меня из себя. Хуже всего было отчаяние, полное бессилие перед болезнью. Моя семья была рядом. Рядом была и Бетта. Но это ничего не меняло. Я ощущал полное одиночество, я был истощен, раздавлен.
Руководство «Лацио» устроило мне осмотр у нескольких специалистов, но все они сходились в одном: антибиотики уничтожали бактерии, вызвавшие инфекцию, но последние размножались намного быстрее. Так проходили месяцы. 

среда, 23 июня 2010 г.

Глава 4. Фрагмент 4

Мы много ссорились, и думаю, оба понимали, что рано или поздно придется решать: создавать семью или идти дальше по жизни отдельно. Это был непростой выбор, поскольку мне тогда исполнилось только 23, до этого я не имел опыта серьезных отношений, и, по сути, все еще оставался ребенком.
Да, я любил Бетту, но жить вместе до конца дней своих – это нечто совершенно иное. После очередной ссоры я позвонил ей и сказал: «Мы женимся».
Я знал, что это прозвучало не очень романтично, но я также понимал, что рискую потерять женщину, которую любил. Поначалу она не восприняла мои слова всерьез.
«Паоло, нет, ты же сам не веришь тому, что говоришь. Опять ты за старое. Это просто слова».
Однако я был настроен решительно, и через несколько недель, когда мы снова встретились, я попытался убедить ее, что не шучу.
«Ну?» - спросил я.
«Что, ну?»
«Я серьезно. Мы женимся».
Выражение ее лица изменилось.
«Ты просто так это говоришь, - сказала она с дрожью в голосе. - Ты не шутишь? Ты уверен?»
Я лишь кивнул в ответ. В тот момент мы оба знали, что отныне будем вместе. Мы рассказали родителям о своем решении, и в следующем июле состоялась свадьба.
Было время, когда я много раз спрашивал себя, готов ли я к семейной жизни. Но как понять, действительно ли ты готов? И что значит быть готовым? Некоторые утверждают, что если ты готов, ты это просто чувствуешь. Здесь нет никакой логики. Я не совсем согласен. Как в любом другом деле, решая связать свою жизнь с другим человеком, ты рискуешь, ведь речь идет не только о любви, но и о доверии человеку, с котором ты хочешь стать одним целым.
Ее родители Фаусто и Франка обрадовались, когда узнали о нашем намерении. К этому времени они стали для меня почти родными. В тот год в Терни они относились ко мне, как к собственному сыну. Как-то в феврале я сильно простудился, и Франка настояла на том, чтобы я провел ночь у них и она могла за мной ухаживать. Мне выделили кровать в одной комнате со старшей сестрой Бетты Стефанией, и я сразу ощутил себя членом семьи.
Я многим обязан родителям Бетты, потому что тогда я был никем: тощий подросток с мечтой добиться успеха в футболе, который только-только начал встречаться с их дочерью. Они всегда заботились о других людях. Фаусто мог угостить обедом четырех бездомных, которых случайно встретил на улице. Он просто приводил их домой и говорил Франке: «Они голодные, мы можем угостить их чем-нибудь горячим. Ведь это не сложно, да?»
И Франка всегда соглашалась с мужем, потому что хорошо его знала. Он фактически усыновил парнишку по имени Витале, сироту с Виргинских Островов, и воспитал его как собственного сына. Витале пятнадцать лет жил в одной комнате с Беттой, а когда уходил из семьи навсегда, Фаусто подарил ему машину. Отец Бетты даже оплатил свадьбу брата Витале.
Вот такие люди родители моей жены. Когда ты привык помогать людям, ты не можешь остановиться.
Приблизительно в то время, когда я познакомился с Беттой, я повредил сухожилие. Занимавшиеся мной врачи сказали, что ничего страшного нет. Мою травму можно вылечить, и они мне помогут. Лучшим методом лечения, на их взгляд, были уколы обезболивающего. Этот метод мог стоить мне не только карьеры, но и ноги.
Дело в том, что мне делали уколы не только для того, чтобы я мог выходить на поле в матчах чемпионата. Мне давали обезболивающее и перед тренировками, почти ежедневно, а это совсем другое дело. Пять месяцев подряд они втыкали иглу в сухожилие и закачивали туда анальгетики.
Мне было безразлично. Все, что я знал - без уколов я не смогу бегать. А если я не смогу бегать, то не смогу тренироваться и не смогу выйти на воскресную игру. Я понятия не имел, что хуже такого «лечения» была только ампутация. Ведь обезболивающее устраняет симптомы, а не причину. Разрыв сухожилия никуда не исчез, и врачи ничего не делали, чтобы его вылечить. Уколы только помогали снять боль. Через какое-то время рана начала гноиться, инфекция расползлась по мышечной ткани и достигла первых костных слоев. Я об этом даже не догадывался: благодаря анальгетикам, я совершенно ничего не чувствовал.
Рана не заживала. Можно сказать, что у меня в ноге была дыра. Стоило посветить туда фонариком, и вы увидели бы кость. И, тем не менее, я продолжал слепо верить своим врачам.

понедельник, 7 июня 2010 г.

Глава 4. Фрагмент 3


Думаю, самая сильная любовь на свете – любовь к своим детям. Она ничем не обусловлена, не ограничена временными рамками. И это понятно. Ведь дети – твоя плоть и кровь, твое продолжение. Клянусь перед Господом: Лукреция и Людовика – частичка меня, и наша любовь – огромная, всепоглощающая. Я готов без колебаний отдать жизнь за дочерей. Может, я не уникален в этом отношении: любой отец ставит жизнь своих детей выше собственной. Но когда я думаю о своих девочках, то переживаю такие сильные эмоции, что вполне естественно, что мне на ум приходят подобные сантименты.
Чувства, возникающие у меня, когда я их касаюсь, когда они меня обнимают, когда я смотрю на них или просто представляю их лица в своем воображении, не похожи ни на какие другие. Я не тот, кто беспокоится по поводу прошлых ошибок, но больше всего в жизни я жалею, что не мог находиться дольше рядом с Людовикой, когда она только родилась. Мне было тогда двадцать четыре года, и я переживал непростой период в «Ювентусе». Я раздражался и нервничал по любому поводу, у меня была куча проблем. Тогда я был еще ребенком, и, наверное, в полной мере не осознавал, какую любовь я могу получить от своей маленькой дочери. Иногда я виню себя за произошедшее. Думаю, именно поэтому сейчас я отдаю Людовике и Лукреции всю свою нежность и заботу. Я  стараюсь проводить с ними как можно больше времени, помогая Людовике с домашним заданием или играя с Лукрецией. Каждое мгновение с ними – подарок судьбы, который нужно ценить.
Хотя любовь родителей к детям так сильна, то же самое нельзя сказать о любви детей к родителям. Конечно, ты любишь своих родителей, но это совсем другая любовь, ты не показываешь ее так, как они. Дети не ценят то, что делают для них отец с матерью, и порой родительская любовь не так очевидна. Происходят конфликты. От этого не уйти. Если хочешь стать независимым, свободно мыслящим человеком, даже полезно в какой-то момент вступить с родителями в спор. Иногда они становятся твоими врагами, с которыми нужно драться, чей авторитет нужно постоянно оспаривать. Иногда ты их даже ненавидишь, по крайней мере, какое-то время. Ты по-прежнему их любишь, но начинаешь замечать, что они совсем не безгрешны. Наверное, именно поэтому возникает эта ненависть, ведь каждый мальчик считает, что его папа самый сильный и умный, а мама – самая красивая и нежная. Наступает время, когда понимаешь, что это не так. Ты видишь, что это просто два обычных человека, и, возможно, подсознательно чувствуешь себя обманутым. И тут просыпается ненависть.
Но, повзрослев, ты перестаешь ненавидеть, и тогда понимаешь, что на самом деле сделали для тебя твои родители. Я очень часто вспоминаю о наших отношениях во времена моей юности и спрашиваю себя: «Зачем я себя так вел? Зачем я так к ним относился? Почему я не мог проявлять к ним больше любви?» И тогда я себе противен.
Моя любовь к Бетте – совсем другое дело. Любовь к спутнику жизни – это любовь к человеку, с которым вместе переживаешь радости и горести, делишь супружеское ложе, к человеку, которому ты сознательно отдаешь всего себя без остатка. С течением времени, в некоторых отношениях, вы становитесь единым целым. Выбрав спутника жизни, нельзя пойти на попятную. Узы уже не разорвать, даже когда вы вдали друг от друга, ведь этот человек знает вас лучше, чем кто-либо другой во вселенной.
Но самое главное -  ваш спутник выбрал вас, потому что любит. Когда речь идет о родителях или детях, от вас мало что зависит. Любовь здесь нечто естественное. Но когда выбираешь спутника жизни, берешь на себя определенные обязательства. Конечно, чувства здесь тоже присутствуют, однако их нужно постоянно поддерживать. В некотором смысле это сочетание трезвого расчета и чувств. Вот что делает эти отношения такими особенными.
Но выполнять взятые на себя обязательства нелегко. В моем случае дело осложнилось тем, что из Терни я переехал в Рим, а потом в Турин. Все это время Бетта оставалась на месте. Долговременные отношения – очень сложная вещь. Мы начали встречаться в январе 1987-го, но после того лета я вернулся в «Лацио», и кроме периода, когда я залечивал травму, мы виделись только по выходным. Это было серьезное испытание, а летом 1990-го, когда я перешел в «Ювентус», стало еще хуже.