воскресенье, 26 декабря 2010 г.

Глава 9. Фрагмент 2

Вряд ли кто-нибудь мог предугадать, что случится дальше.
«Шеффилд Уэнсдей» против «Арсенала», 26 сентября 1998-го года, «Хилсборо». Самый Знаменитый Толчок В Истории.
Просто не верится, что все начиналось так спокойно. В туннеле перед началом поединка я по-дружески болтал с Патриком Виейра. Мы вместе выступали за «Милан» весной 1996-го. В то время это был перспективный 19-летний футболист, пытавшийся завоевать место в основном составе команды, в которой было слишком много игроков. А я тогда был уже опытным футболистом, находившимся в середине своего карьерного пути, который уже решил искать счастья в других краях. Патрик был неуступчивым, и умел прекрасно отбирать мяч у соперников. Я же был фланговым футболистом, дриблером. Он родился в Дакаре, я – в Риме. Между нами было мало общего, и все же мы стали друзьями. И вот мы снова встретились. Но когда я ждал начала поединка в туннеле, я и предположить не мог, что Патрик станет главным действующим лицом в кошмаре, который мне предстояло пережить.
С самого начала игра отличалась жесткостью, что, в принципе, характерно для «Арсенала». Но нас было не запугать. Мы держались достойно, и казалось, ничего из ряда вон выходящего произойти не должно, когда за минуту до окончания первого тайма на поле вспыхнул конфликт. Виейра держал мяч на половине «Арсенала», стоя лицом к своим воротам. Его прессинговали Джонк и Ричи Хамфрис, но французу удалось развернуться и проскочить между ними. Казалось, Виейра вот-вот убежит, когда Джонк дернул его за футболку и тот упал на колени. Разъяренный Патрик потерял контроль над собой, вскочил на ноги и толкнул Джонка так сильно, что тот рухнул на газон.
Меня часто критикуют за то, что я сделал, когда это произошло, критикуют обычно люди, не верящие, что я действовал из лучших побуждений. Я пробежал двадцать метров к французу, но только чтобы его успокоить. Меньше часа до того мы вместе смеялись и шутили. Я всего лишь хотел попросить его взять себя в руки.
Конечно, никто не догадывался о моих истинных намерениях. Все говорили: «Посмотрите на Ди Канио, да он настоящий хулиган! Вот он бежит через поле, чтобы ввязаться в драку!» Это чушь. У меня была причина: я делал это, потому что мы с Патриком были друзьями, потому что я не хотел, чтобы ситуация вышла из-под контроля. Если бы не Виера, если бы это был незнакомый мне футболист, я бы этого не сделал. Но, конечно, никто не потрудился выяснить правду. Никто и не подумал спросить самого Патрика, что случилось. Все были слишком заняты обливанием меня грязью.
Я схватил Виейра за футболку и сказал: «Патрик, остынь. Зачем ты это делаешь? Перестань!»
У него не было времени мне ответить. Мартин Киоун, который тоже, как стрела, примчался к месту стычки, встал между мной и Виейра и ударил меня локтем по лицу. Наверное, Киоун думал, что я хотел побить француза, и вступился за своего одноклубника. Как бы там ни было, Киоун заехал мне локтем в нос. Я почувствовал резкую боль, отдавшуюся прямо в мозг. Что-то треснуло, и внезапно боль стала нестерпимой.
Инстинктивно я хотел схватить Киоуна и как-нибудь тоже сделать ему больно. Я ударил его ногой по голени. Он резко развернулся, мы схватили друг друга за горло. Все это произошло очень быстро и кончилось через двадцать-двадцать пять секунд.
Петтер Руди оттащил меня в сторону. Я был вне себя от гнева. Боль из области носа распространилась на всю голову. Я понятия не имел, что происходит. Но Петтер сдерживал меня, и постепенно я успокоился.
Пол Элкок решительно направился ко мне. Моей первой мыслью было: «Черт, теперь нас обоих выгонят с поля! Совсем неподходящий момент для красной карточки!» Но потом я заметил, что он даже не смотрит на Киоуна. Он идет прямо ко мне, как будто Киоуна на поле вообще не было. И тут я понял, еще до того, как судья обратился ко мне, что накажут только меня. И это стало последней каплей, переполнившей чашу моего терпения. Подобные стычки происходят постоянно, и арбитр, даже самый некомпетентный или неопытный, обычно удаляет с поля обоих футболистов.
Но не Элкок. Он показал красную карточку только мне. И это окончательно вывело меня из себя. Это была вопиющая несправедливость. Я согласен, что меня нужно было удалить за реакцию на удар Киоуна, в независимости от того, намеренно он это сделал или нет (я до сих пор этого не знаю). Я согласен, что когда я подбежал к Виейра, все подумали, что я собираюсь его бить. Когда речь идет обо мне, люди думают только о плохом.
Но я не могу понять, почему Элкок не наказал нас обоих. Если бы нас обоих выгнали, ничего бы не произошло. Но вместо этого мне стало ясно, что виноватого сделали из меня одного. Элкок даже не спросил мнения бокового судьи. Он показал мне красную карточку без колебаний. Позднее, когда я ушел с поля, судья на линии подошел к Элкоку и сказал, что Киоуна тоже надо было удалить.
Конечно, в тот момент я об этом не догадывался. Я только знал, что наказали меня одного. И поэтому я оттолкнул Элкока. Я не собирался валить его на землю. Своим жестом я просто выражал несогласие с его решением. Я отворачивался от него, как будто говоря: «Да ладно, забудь. Иди отсюда». У меня не было желания его оскорблять. Я ему ничего не сказал. Я был просто сердит и расстроен, что меня удалили.
Люди считают, что это было «нападение». Поверьте, если бы я хотел напасть на Элкока, если бы я хотел его побить, все бы выглядело совершенно иначе.
Но он упал на газон. Я миллион раз смотрел этот эпизод на видео и до сих пор не могу понять, как так можно было упасть. Если бы я толкнул свою восьмилетнюю дочь Людовику, она бы так не упала. Она бы, возможно, сделала пару шагов назад, и все. А Элкок просто стал пятиться, волоча ногу по земле, перед тем как плюхнуться на пятую точку. Это выглядело довольно странно. Когда я увидел, что он упал, я был удивлен так же сильно, как остальные. Сначала я подумал, что кто-то сидел у него за спиной, как в немых комедиях. Это единственное объяснение такому нелепому падению. Другого нет.
К тому времени, как он поднялся, я уже уходил с поля. Вокруг меня царил полный хаос. На боковой линии я видел Дэнни Уилсона с мрачным и в то же время несколько озадаченным выражением лица. Болельщики сходили с ума. Они знали, что наблюдают за чем-то скандальным. Я держался за нос, из которого текла кровь. Я показывал на него Элкоку, пытаясь объяснить, что произошло, но бесполезно.
Как часто случается в подобных ситуациях, трагедия превратилась в фарс. Когда я шел вдоль поля в направлении туннеля, Найджел Уинтербёрн оказался рядом со мной. Он перебежал через все поле с единственной целью оскорбить меня. Сначала я даже не заметил его среди хаоса, но потом услышал его хриплый голос, оравший мне в ухо, перекрикивая шум.
«Ты чертов ублюдок! - вопил он. – Тебе конец! Ты чертов итальянский ублюдок! Конец тебе!»
Он повторял эти ругательства снова и снова. Посмотрев позже этот момент на видео, могу сказать, что он не унимался секунд тридцать-сорок. Когда я поднял глаза и посмотрел на него, произошло самое смешное: он дернулся в сторону и закрылся рукой от страха. Посмотрите этот эпизод на видео, если у вас будет такая возможность. Очень весело. Вот Уинтербёрн тявкает, как сумасшедшая собачонка, а в следующее мгновение отскакивает назад, намочив штаны от страха. А ведь я на него только взглянул и все. Тогда мне, конечно, это не показалось смешным, но теперь, два года спустя, когда я смотрю это на видео, я просто хохочу.
И, кстати, это заметил не только я. Когда я приехал в «Вест Хэм», первое, о чем мне напомнили новые одноклубники, стал эпизод с Уинтербёрном. Они смеялись до упаду, просто животы надрывали со смеху: «Посмотрите на Уинтербёрна! Он напоминает испуганного щенка!»
И они правы. В тот момент у Уинтербёрна действительно был перепуганный вид. В таких ситуациях в человеке просыпаются первобытные инстинкты. Я не собирался драться с Уинтербёрном из-за его оскорблений. Моя реакция была типична для улицы. Этому нельзя научиться, с этим нужно вырасти. Мой взгляд как бы говорил: «Ты, правда, хочешь драться?» Этого было достаточно, чтобы сделать из него посмешище.
По иронии судьбы, сейчас он мой одноклубник в «Вест Хэме». Я не злопамятный человек. Кто старое помянет – тому глаз вон. Думаю, он придерживается такой же точки зрения. Мы оставили обиды в прошлом. Тот факт, что теперь он мой одноклубник, позволил мне понять, что в футболе, как и в жизни, никогда нельзя предугадать, когда ты снова встретишься с тем или иным человеком. Не уверен, станем ли мы друзьями. Но знаю наверняка, что могу полностью на него рассчитывать, и он тоже вправе рассчитывать на меня. Уинтербёрн в тот день поддерживал своего товарища Киоуна. Возможно, он неправильно себя вел, но это просто показывает, что он за человек. Я знаю, что мы можем поладить ради дела.
Уилсон ничего не сказал, когда я прошел мимо него и зашел в туннель. Кровь кипела в моих венах, а в голове крутилось множество мыслей. Стюарды казались, как в тумане, когда я шел мимо них. Бенни Карбоне вихрем ворвался в раздевалку вслед за мной. В той игре он не принимал участия из-за дисквалификации и наблюдал за матчем из ложи.
«С тобой всё в порядке, Паоло?» - спросил он. Казалось, он видит перед собой призрак.
Я не ответил. Все что мне хотелось в тот момент – это поговорить с Беттой. Она тогда находилась в Италии и, как я предполагал, могла смотреть матч по телевизору. Я хотел успокоить ее. Но, как выяснилось, она даже не знала, что произошло.
«Не волнуйся, сегодня случилось кое-что неприятное, но все в порядке, все будет в порядке, - сказал я ей по телефону. – Меня удалили с поля, я разозлился и толкнул судью. Думаю, у меня будут из-за этого проблемы, но все образуется».
Для меня было очень важно, чтобы она услышала о произошедшем из первых уст. Ее первой реакцией были слезы.
«О, нет, Паоло, что ты натворил? – сказала она, всхлипывая в трубку. – Зачем? Зачем? Что они теперь с тобой сделают? Господи, Паоло, ты все такой же, когда же ты поумнеешь? Господи, что теперь с тобой будет, Паоло?»
Я постарался успокоить ее, как только мог, а затем отправился в душ. Бетта – главное для меня в жизни. Благодаря ей, я чувствую себя спокойным и уравновешенным. Я не мог позволить ей волноваться из-за меня».
Когда я вышел из душа, меня ждал Маттео Роджи. По случайному совпадению он как раз приехал в Шеффилд, и, оглядываясь назад, могу сказать, что мне очень повезло, что он оказался тогда рядом. Он сказал, что меня ждет машина, чтобы отвезти меня домой, и что руководство клуба хочет, чтобы я уехал в Италию, пока страсти не улягутся. К тому времени, как я закончил одеваться, прозвучал свисток на перерыв, и команда вернулась в раздевалку.
Мой одноклубник и капитан Питер Атертон подошел ко мне. У него было странное выражение на лице, нечто среднее между ухмылкой и улыбкой.
«Что же они теперь с тобой сделают? – спросил он. - Похоже, дело серьезное, приятель. Думаю, тебе светит недель восемь дисквалификации».
Он улыбался, когда говорил это, и я помню, что не понимал, почему. В то время у меня на уме были гораздо более серьезные вещи, чем то, о чем думал Питер Атертон, но возвращаясь назад, мне кажется довольно странным, что он считал произошедшее со мной забавным.
Мы с Маттео поехали домой. Следующие несколько часов прошли, как в тумане. Руководство заявило, что я отстранен от участия в матчах на неопределенное время и подтвердило, что я должен вернуться в Италию. Томми Бёрнс позвонил мне почти сразу. Было приятно слышать его голос. Он успокоил меня, сказал, что все будет в порядке, хотя в то время, казалось, ничто не сможет облегчить мои муки.
Нам удалось купить билет на самый последний рейс из «Хитроу». Я отправился прямиком в Терни. И стал ждать.
Я знал, что меня накажут, и наказание будет суровым, но я и предположить не мог, сколько грязи и ненависти на меня выльется. Я не люблю обсуждать журналистов и комментарии, которые они дают. Но в данном случае, думаю, это важно, потому что первые репортажи задали тон всем последующим.
Есть реальность, и есть разные взгляды на реальность. Иногда, если что-то слишком часто повторяется, это становится правдой или, по крайней мере, общепринятой правдой. Посмотрите еще раз эпизод с Элкоком на видео, и вы поймете, что я имею в виду.
Некоторые детали вообще не обсуждались. Никто не потрудился проанализировать роль Киоуна в инциденте, или почему я решил вмешаться в потасовку, или рассмотреть поведение Уинтербёрна.
В тот вечер в эфире передачи “Мatch of the Day” на ВВС, рассказывая о произошедшем, комментатор сказал: «Мне кажется, Киоун только защищается… Уинтербёрн считает своим долгом защитить Мартина Киоуна от Ди Канио… У него [Ди Канио] нет никакой причины ввязываться в выяснение отношений… Он толкнул судью на газон, и я думаю, его карьера в Премьер-Лиге на этом может закончиться».
Эти комментарии стали лейтмотивом всех остальных высказываний в средствах массовой информации. Все согласились с тем, что Киоун ни в чем не виноват, что Уинтербёрн только защищал одноклубника (как будто такой парень, как Мартин Киоун нуждается в таком защитнике, как Найджел Уинтербёрн), что у меня не было никаких причин затевать драку, и что теперь моя карьера в Англии окончена.
В результате делался вывод, что я психически ненормальный тип, лишивший себя будущего в Премьер-Лиге без какого-либо на то основания. По-настоящему, объективно ситуацию никто не анализировал. Многие принимали как свершившийся факт, что меня дисквалифицируют пожизненно, и считали, что если наказание будет мягче – мне просто повезет.
Почти никто не вспоминал, что Киоун меня ударил.
И тем не менее, в “Маtch of the day” в послематчевом интервью сам Дэнни Уилсон сказал следующее: «Есть несколько обстоятельств, которые все упускают из виду. Я знаю точно, что Паоло ударили».
Но никто не обратил внимания на это замечание. И что странно – Уилсон, кажется, через несколько недель и сам забыл эту несущественную деталь. И впредь о ней никто не упоминал. Никогда.
Я и не надеялся, что Уилсон станет оправдывать мои действия. Он сразу отстранил меня от участия в играх, что было правильно. Лучшим способом задобрить Футбольную Ассоциацию было показать, что руководство клуба осознает всю серьезность произошедшего. С этой точки зрения они поступили совершенно логично.
Гораздо труднее объяснить, почему, кроме как в послематчевом интервью, Уилсон больше нигде не упомянул, что меня ударили. Это, конечно, меня бы не обелило, но, по крайней мере, помогло объяснить мой поступок и стало бы смягчающим обстоятельством. Но, увы, Уилсон предпочел молчать.
Через несколько недель Футбольная Ассоциация без лишнего шума отменила красную карточку Киоуна. Прямое удаление с поля автоматически означает трехматчевую дисквалификацию. В случае Киоуна красная карточка была просто забыта, как будто он ее никогда не получал. Вот так.
Я не держу зла на Мартина Киоуна. Он жесткий, неуступчивый игрок. По моему мнению, он лучший центральный защитник в Премьер-Лиге. Он сильный и быстрый, и делает все необходимое для победы. Я очень уважаю его как профессионала. Думаю, он мог бы легко стать звездой в Серии А. Я знаю, что он провел немного поединков за сборную Англии, и мне это кажется странным. Наверное, он стал лучше играть только в последние несколько лет или его раньше просто не ценили так высоко. Как бы там ни было, он выдающийся футболист.
Я не надеялся, что Киоун сам выйдет к журналистам и скажет: «Да, я разбил локтем нос Ди Канио, и думаю, этим можно объяснить его реакцию». Но ведь никто даже не удосужился спросить его об этом напрямую. Просто все решили, что он жертва, и все.
Мы отгородились ото всех в моем доме в Терни. Бетта не отходила от меня, успокаивала, помогала справиться с ситуацией. После первого потрясения она оставалась на удивление спокойной, особенно если принимать во внимание тот факт, что незадолго до того она родила Лукрецию. Сложнее было с Людовикой. Хотя ей было всего шесть, она понимала, что происходит нечто неприятное.
Она не могла понять, почему мы не вернулись в Шеффилд. Телефон не умолкал ни на секунду: журналисты звонили днем и ночью. Мы просто сидели возле аппарата, включив автоответчик. Если это был друг или кто-нибудь из родственников, мы брали трубку. Если журналист – нет. Последнее случалось чаще. Я до сих пор помню гудки после того, как мы в надцатый раз не ответили на звонок.
Тем временем еще одна свора журналистов дежурила возле нашей входной двери. Они представляли все издания, не только таблоиды. Казалось, я стал культурным явлением, символом всего неправильного в футболе и обществе. Каждый раз украдкой выглядывая в окно, я видел, как они ждут, когда я выйду. Журналист канала “Sky” Роб МакКэфри, наверное, несколько недель безвылазно околачивался возле нашего дома.
Из-за такого ажиотажа нам нелегко было куда-то выбраться, и поэтому мы почти все время проводили в четырех стенах. Семья Бетты стала для нас связующим звеном с внешним миром. Сложнее всего было объяснить Людовике, что случилось, почему мы живем не так, как раньше. Я сказал ей, что мы играем в игру, в прятки, и что никто не должен знать, что мы здесь. Это может показаться смешным, но таков сюжет фильма с участием Роберто Бениньи: находясь в концентрационном лагере, его герой рассказывает сыну, что все, что с ними происходит – одна большая игра.
Около недели спустя я увидел, как Йан Райт и Нил Раддок празднуют взятие ворот соперников, повторяя мой инцидент с Элкоком. Раддок толкает Райта на газон, и они оба смеются. Наверное, им это и правда казалось ужасно смешным. Я до сих пор помню, как эти два клоуна хохочут над своей выходкой. Видимо, это действительно выглядело забавно, хотя в то время мне так не казалось.
«Посмотри на этих двух идиотов, - сказал я Бетте, когда мы смотрели телевизор. – Эти два шутника сделали мое положение еще хуже! Им кажется, это смешно, но в Ассоциации точно смеяться не станут. Теперь меня пожизненно дисквалифицируют, и за это мне нужно будет благодарить эту парочку!».
К счастью, мои прогнозы не сбылись. Когда я зашел в раздевалку «Вест Хэма» через четыре месяца, как вы думаете, кого я там встретил? Правильно, этих двух идиотов – Раддока и Райта. И что вы думаете они сделали? Правильно. Они разыграли все то же представление с толчком. Но теперь я смеялся вместе с ними. Они отличные ребята, и я знаю, что все это делалось просто шутки ради.
Казалось, всем на свете позарез нужно было со мной встретиться. Всем, кроме руководства «Шеффилд Уэнсдей». Никто из них мне даже не позвонил. Ни Уилсон, ни Ричардс, ни даже Грэхэм Мэкрелл, клубный пресс-секретарь. Только через несколько недель со мной, наконец, связались из руководства. Я чувствовал себя брошенным на произвол судьбы.
Моя семья меня поддерживала, конечно, как и несколько друзей. Именно в таких обстоятельствах и выясняется, кто твой настоящий друг. Если честно, я не люблю пользоваться этим словом – «друг». Для меня это понятие значит очень много, а им слишком часто злоупотребляют.
Кроме назойливых журналистов, мне звонило множество людей, чтобы узнать, как у меня дела. Но это были люди, с которыми я не общался уже много лет. Знакомые, бывшие одноклубники, друзья друзей. Всех их, казалось, интересовало только одно: закончил ли я с футболом.
«Ну, старик, что они теперь с тобой сделают? Ты здорово влип, согласись?»
Эти слова я слышал бесчисленное количество раз. Для этих людей важней было узнать, побьет ли срок моей дисквалификации мировой рекорд, чем то, как я и моя семья себя чувствуем. Это было омерзительно. Они были похожи на тех, кто проезжает на автомобиле мимо места аварии, чтобы поглазеть на кровь и страдания жертв.
Все было, как обычно. Сумасшедший Паоло снова наломал дров. В то время, как английская пресса делала из меня монстра, символа зла из-за границы, в Италии качали головой и говорили: «Мы так и знали. Ди Канио талантлив, но психически неуравновешен».
Им было плевать, как и всем остальным, что я человек, муж, отец двоих дочерей. Нет, для них Ди Канио был зверем, животным, и только.
Я знал, что должен с этим как-то бороться, но это было непросто. Возможно, сумасшедшему пришлось бы легче. Он бы мог продолжать считать, что совершенно прав, что должен сражаться со всем миром, и однажды обязательно победит.
Но я не сумасшедший. Я понимал, что ситуация была запутанная. Я не был ни монстром, как отзывались о мне британцы, ни психически ненормальным, как описывали меня итальянцы. Во мне шла борьба: психологическая и физическая. Я был человеком, совершившим ошибку, и терзаемым теперь угрызениями совести. Я чувствовал, что меня нужно убедить, что я могу вернуться. Но когда ты не знаешь, разрешат ли тебе снова ударить по мячу, если ты боишься, что твой заработок, твою профессию могут у тебя отнять, начинают опускаться руки.
Я никогда не считал себя ненормальным, но я также осознавал, что со мной не все в порядке, и это меня пугало. Стали появляться трещины - первые симптомы болезни, которая поразит меня несколько месяцев спустя. Я страдал бессонницей, меня тошнило, я просыпался в страхе, задыхаясь.
К счастью, меня окружали верные друзья. Одним из них был Андреа Альчати. Я познакомился с ним, когда выступал за «Ювентус». Тогда я любил заказывать на дом свежие трюфеля прямо с грядки. Андреа был мальчиком, привозившим их мне.
Однажды его «Фольксваген» сломался, и я пригласил его пообедать со мной. Мы сразу подружились и с тех пор поддерживали отношения. Думаю, он стал для меня младшим братом, которого у меня никогда не было.
Его отец Гвидо управлял известным рестораном под названием “Da Guido” в Костильоли Д’Асти, в нескольких милях от Турина. Из года в год он признается лучшим в Италии. Это один из райских кулинарных уголков, о которых вы обычно только читаете. Когда я прихожу туда, я чувствую себя, как дома, не важно, болтаю ли я с Андреа и его братьями Уго и Пьеро или ем шоколадный грушевый торт вместе с его мамой Лидией, который она готовит специально для меня.
Никогда не забуду день, когда умер Гвидо, и Андреа сообщил мне об этом по телефону, рыдая в трубку. Я только что приехал в Шеффилд и помню, как мы с Беттой стояли обнявшись, пытаясь его успокоить. В тот момент я понял, что значит братская любовь, и что она не ограничивается только твоими кровными родственниками. Это чувство, которое развивается между двумя людьми, мужчиной и мужчиной, женщиной и женщиной, иногда между мужчиной и женщиной. Вот почему я попросил его и его жену Паолу стать крестными для Лукреции.
Андреа подставил мне плечо, когда я вернулся в Терни. Он полностью посвятил свое время мне, проведя со мной самый тяжелый период. Нет, он не понимал, что я переживаю, потому что для этого нужно побывать в моей шкуре, так же, как я не мог понять, что значит потерять отца. Но вопрос не в понимании, а готовности разделить горе другого человека. Я разделил боль с Андреа, и он ответил мне тем же. Мы братья.
Я пытался не расслабляться, находясь в Терни. Утром я незаметно выходил из дома и тренировался. Мне не сложно было проскользнуть мимо журналистов, потому что центр Терни – это хитросплетение узких улочек и переулков. Если знаешь дорогу, пройти незамеченным не составляет труда.
Я занимался вместе Микеле Палмьери, моим личным тренером, с которым я знаком со времени выступления за «Наполи». Каждый день мы приходили на стадион «Тернаны» «Стадио Либерати» и несколько часов подряд совершали рывки, бегали по кругу и выполняли различные упражнения. Я старался выкладываться на полную, мне хотелось выжать из себя все соки. Нужно сказать, что в некотором отношении физическая усталость помогала мне чувствовать себя лучше психологически. Нагрузка, которую мне давал Микеле, была довольно серьезной, но мне это нравилось, и я даже просил ее увеличить. Так интенсивно я раньше еще не работал. Когда ты в душе считаешь, что весь мир против тебя, ты либо сдаешься и опускаешься, либо борешься и достигаешь поразительных результатов.
Оглядываясь назад, мне кажется иронией судьбы, что я вернулся туда, где начиналась моя карьера. Двенадцать лет до того я был восемнадцатилетним подростком, которого отдавали в аренду в команды из низших лиг, и который мечтал стать профессионалом. Тогда я излучал уверенность в собственных силах, но понятия не имел, что ждет меня в будущем. И вот я опять оказался на старте. Мне было тридцать, у меня была жена и двое детей. Я уже выступал за некоторые величайшие клубы мира. Я пытался спасти свою карьеру, но сейчас я не знал, смогу ли когда-нибудь вернуться в футбол. 

Комментариев нет:

Отправить комментарий